– Мама! Хватит! – Артем вскочил, стукнув кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Катя не ненормальная! Она просто другая! Ее мир – это солнце, лес, речка, труд! А не твои премьер-министры и бесконтактные карты! Она добрее и чище всех нас здесь, вместе взятых!
***
Дождь бил по крыше «девятки», превращая вечерний город в размытое полотно огней. За рулем Артем нервно постукивал пальцами. Рядом сидела Катюша, прижав к груди огромный, нелепый букет полевых цветов – васильков, ромашек и алой рябины. Ее большие, светло-карие глаза с детским любопытством ловили мелькающие витрины, высотки, людей под зонтами.
– Красиво тут, Тема, – прошептала она, завороженная. – Как в кино. Только дождик грустный.
Артем улыбнулся, гладя ее по тонкой, почти детской руке. Катюша была его тихой гаванью, найденной прошлым летом в забытой богом деревне у тетки. Она – воплощение той самой «милой простоты», о которой он читал в старых романах. Восемнадцать лет, наивная, как утренняя роса, искренняя и добрая. Она знала, как доить корову, печь потрясающие пироги с капустой и находить самые сладкие ягоды в лесу. Но мир за пределами ее деревни был для нее огромной, непонятной книгой с картинками, которые она только начинала разглядывать.
– Ничего, солнышко, скоро дома будем. Мои родители... они немного строгие. Городские, понимаешь? – Он пытался подготовить ее, но как объяснить Катюше сложную натуру своей матери, Ирины Петровны?
Квартира встретила их стерильным блеском паркета и холодным запахом дорогого освежителя воздуха. Ирина Петровна, в идеально сидящем костюме и с безупречным маникюром, стояла в дверях гостиной. Ее взгляд, острый как скальпель, мгновенно оценил Катюшу: дешевые джинсы, простенькая кофточка, стоптанные ботинки, и этот букет... в хрустальной вазе? Ни за что! Рядом, чуть сзади, как тень, стоял отец Артема, Владимир Николаевич, с привычно отстраненным видом.
– Ну, вот и познакомились, – голос Ирины Петровны звучал ровно, но без тепла. – Заходите, Катя, проходите. Обувь, пожалуйста, снимите. У нас тут паркет.
Катюша засуетилась, чуть не уронив букет. Ее щеки вспыхнули румянцем.
– Здравствуйте... Ирина Петровна... Владимир Николаевич... – она поклонилась, как учила бабушка при встрече с важными людьми. – Это вам... из деревни... цветочки...
– Как мило, – Ирина Петровна взяла букет двумя пальцами, будто он был покрыт пылью. – Спасибо. Владимир, поставь, пожалуйста, в кухонное ведро. Артем, покажи... Кате, где можно руки помыть. Дорога, наверное, пыльная.
Артем почувствовал, как сжимаются его кулаки, но промолчал. Он повел Катюшу в ванную.
– Мама просто... аккуратная, – пробормотал он.
– Красивая у тебя мама, – искренне прошептала Катюша, с восхищением разглядывая глянцевые плитки и хромированные краны. – И ванна... как у царицы!
Ужин стал медленной пыткой. Ирина Петровна задавала вопросы, как следователь.
– Так, Катя, а где же ты училась? Школу закончила?
– В нашей деревне школа только до девятого класса, – тихо ответила Катя, ковыряя вилкой салат. – А потом я дома помогала. Бабушка у нас старенькая, корову доить, огород... Да и в город ехать... страшно было.
– Страшно? – бровь Ирины Петровны поползла вверх. – В восемнадцать лет? А что же ты планируешь делать здесь? Работу искать?
– Тема говорит, поможет... – Катя робко посмотрела на Артема. – Может, в магазинчике каком... Я считать умею, честно! И пироги пеку хорошо. Тетя Настя в деревне всегда мои покупала!
– Пироги, – Ирина Петровна произнесла это слово так, будто это было что-то неприличное. – Артем, дорогой, ты же понимаешь, что в городе нужна профессия? Образование? Нельзя же всю жизнь пирогами торговать. Или... коров доить? – Она едва сдержала усмешку.
Владимир Николаевич крякнул, но промолчал, углубляясь в тарелку.
– Мама, у Кати золотые руки! – вступился Артем, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. – И она умница, просто мир у нее был другой! Она всему научится!
– Другой мир, – Ирина Петровна отпила глоток воды. – Это точно. Катя, а скажи, ты хоть знаешь, кто сейчас премьер-министр? Или как работает бесконтактная карта? Видела, как Артем в метро прикладывал?
Катя растерянно опустила глаза. Ее плечи сжались.
– Нет... – прошептала она. – У нас в деревне метро нету. А по телевизору... у нас антенна плохая, только первый канал ловит, да и то со снегом... Про министров там редко говорят, про урожай больше...
Ирина Петровна закрыла глаза на секунду, будто терпела физическую боль.
– Артем, – ее голос стал ледяным и тихим, что было страшнее крика. – Мы поговорим позже. Наедине.
Но чашу терпения Катюши переполнило другое. Она с восхищением смотрела на огромный плазменный телевизор, черной глянцевой плитой висевший на стене.
– Ой, а это у вас окошко такое большое? – спросила она вдруг, указывая вилкой на экран. – А как его открывать? Или оно просто для красоты?
Молчание повисло густое, как смог. Владимир Николаевич подавился водой. Артем остолбенел. Ирина Петровна медленно положила нож и вилку на край тарелки. Звон серебра о фарфор прозвучал как выстрел.
– Артем, – ее шепот был полон яда. – Это что? Шутка? Ты привез в наш дом... ненормальную? Она не знает, что такое ТЕЛЕВИЗОР? В двадцать первом веке?!
Катя вся сжалась, поняв, что сказала что-то ужасно неправильное. Слезы брызнули из ее глаз.
– Я не знаю... простите... – захлебнулась она. – У нас в избе... маленький такой, с кнопочками...
– Мама! Хватит! – Артем вскочил, стукнув кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Катя не ненормальная! Она просто другая! Ее мир – это солнце, лес, речка, труд! А не твои премьер-министры и бесконтактные карты! Она добрее и чище всех нас здесь, вместе взятых!
Ирина Петровна тоже встала. Лицо ее было белым от гнева.
– Другая? Она не просто "другая", Артем! Она – необразованная, наивная, полуграмотная деревенщина! Она тебя в грязь втопчет! Она не сможет быть твоей женой в этом мире! Она не сможет даже нормально поговорить с твоими друзьями! Ты погубишь свою жизнь!
– Моя жизнь – это я решаю! – закричал Артем. Он видел, как Катюша, всхлипывая, пытается вытереть слезы рукавом своей немодной кофты. Это зрелище переполнило его. – И моя невеста – КАТЯ! Я люблю ее! Ее доброту, ее улыбку, ее пироги, ее наивность! И если вам это не нравится... – Он сделал глубокий вдох, глядя в глаза матери, полные ненависти и ужаса. – ...то это ВАША проблема. Катюша, собирай вещи. Мы уходим.
– Куда?! – взвизгнула Ирина Петровна. – У тебя же здесь работа! Квартира!
– Найдем другую! – Артем твердо взял Катюшу за руку. Ее пальцы дрожали, но она сжала его руку в ответ с удивительной силой. – Пока мы вместе, мы везде дома. Простите, папа.
Владимир Николаевич лишь тяжело вздохнул и отвернулся к окну, в черную бездну дождя.
Артем быстро собрал их скромные пожитки. Катюша, все еще плача, но уже тише, подняла свой букет полевых цветов, валявшийся на полу кухни возле ведра.
– Зачем? – спросил Артем мягко.
– Они красивые... – просто сказала она. – И пахнут домом...
На пороге Артем обернулся. Ирина Петровна стояла посреди гостиной, прямая и негнущаяся, как монумент. Ее лицо было каменным.
– Ты совершаешь огромную ошибку, Артем, – произнесла она ледяным тоном. – И вернешься. Когда поймешь, с кем связался. Когда эта... деревенская простота задушит тебя. Она не выживет здесь.
Артем посмотрел на Катюшу. На ее мокрое от слез, но все еще доверчивое лицо. На алые гроздья рябины в букете, яркие, как капли крови на фоне унылого городского интерьера.
– Мы выживем, мама, – сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. – Потому что у нас есть то, чего у вас, кажется, никогда и не было. Настоящая любовь. Идем, Катюш.
Дверь захлопнулась. Ирина Петровна долго стояла неподвижно, глядя на то место, где только что стоял ее сын с этой... девчонкой. Потом ее взгляд упал на кухню, где в ведре торчал жалкий пучок полевых цветов. С резким движением она схватила его и швырнула в мусорное ведро.
– Невыносимо! – прошипела она в тишину опустевшей квартиры. – Совершенно невыносимо!
За окном дождь усиливался, смывая следы от колес "девятки", увозившей двух молодых людей в неизвестность. В глянцевой черноте телевизора, этого "большого окошка", отражалось ее собственное, искаженное гневом и страхом лицо. Она не видела, как одна ярко-красная ягода рябины, выпавшая из букета, закатилась под диван, маленький огонек жизни и надежды на холодном, безупречном паркете.