Крым. Севастополь. Бухта Песочная.
До этого всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тёплая, почти летняя вода, спокойные рассветы, а в соседнем корпусе — кадеты, которые каждое утро маршировали к причалу. Купались, будто на календаре ещё август, хотя сентябрь уже перевалил за середину.
А потом, двадцатого числа, море внезапно сорвалось с цепи.
Сначала просто погас свет — провода на улице хлопали, как выстрелы, и где-то рядом упала опора. Ветер завывал так, будто хотел стереть бухту с карты. Телефоны стали бесполезными: родные потом рассказывали, что в новостях кричали про «ураган и шквальный ветер», но нам-то было не до сводок. Связь оборвалась, и мы остались один на один с бушующей водой. Гостиница стояла в каких-то двадцати метрах от берега, и ночью я думал, что волны вот-вот проломят стены.
Утром шторм не унялся. Выйти к морю? Да тебя просто снесёт с ног! Ветер швырял не только пену, но и камни — море выплевывало их на берег, будто сердитый великан. Но мы с Полиной всё же выползли на пленэр, отыскав укрытие за трансформаторной будкой. Там, спрятавшись от ветра, я пытался ухватить остатки бури. Небо и вода слились в серое месиво, волны бились, как в агонии, — и я торопливо месил краски, будто участвуя в какой-то безумной дуэли. Не живопись — борьба.
К вечеру ветер стих. На дороге висели клочья проводов, а на берегу — груда камней и перекошенный буй. Особенно абсурдно смотрелась табличка «Прыгать с буны запрещено!» — ну кто, какой отчаянный идиот, решился бы сейчас на такое?
Но на холсте осталось главное: ярость стихии, которая в тот день напомнила нам, что люди здесь — всего лишь гости.
— Николай Лукашук
(P.S. Да, буй так и не утащило — он ещё долго валялся у воды, как памятник собственному бессилию.)