История от читателя
Вечер пятницы выдался душным и липким, как прошлогодний компот. Я, Максим, тащился с работы, мечтая о прохладном душе и тишине. Путь мой, как назло, лежал мимо всенародно любимой точки притяжения – «Красного & Белого». И конечно, у входа уже маячила фигура.
Он был невысок, но крепок. Темные волосы, смуглое, обветренное лицо с характерными скулами, выдававшими его среднеазиатское происхождение (таджик или узбек). Одет он был в выцветшую футболку с каким-то неразборчивым принтом и потертые джинсы. Взгляд у него был тяжелый, с красными прожилками в белках глаз – верный признак того, что «праздник» начался не сегодня. Едва я приблизился, он сделал шаг мне навстречу, слегка покачнувшись. Запах перегара смешивался с ароматом дешевых сигарет.
— Э-э, брат, слушай, да? – голос у него был с заметным акцентом, растягивающим гласные и смягчающим некоторые согласные. – Ма-аленький помощь нужен, а? Совсем чуть-чуть, тридцать рублей на пиво. Голова болит, брат, понимаешь? Как человеку говорю.
Это обращение «брат» от совершенно незнакомого человека, да еще и в такой ситуации, всегда вызывало у меня внутреннее сопротивление. Я молча прошел мимо него в магазин – минералка сама себя не купит.
— Эй, земляк! Ты не слышишь, да? – донеслось мне в спину, когда я уже был у кассы. – Я к тебе говорю! Жалко, что ли, тридцать рублей? Аллах видит, я бы тебе вернул, когда смогу!
Я расплатился и вышел. Он стоял там же, сверля меня взглядом, в котором читалась смесь заискивания и уже пробивающейся наглости.
— Послушай, уважаемый, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие. – Я не даю денег на выпивку. Никому.
Он недовольно скривил губы.
— Эхь ты, какой ты строгий, да? Думаешь, я тут от хорошей жизни стою? Может, у меня душа плачет, а? Может, мне надо горе свое утопить? А ты – тридцать рублей! Как не стыдно, а?
«Душа у него плачет», – подумал я. – «Ага, и требует исключительно пива для утешения». — Твоя душа – твои проблемы, – ответил я, начиная терять терпение. – Разбирайся с ними без моей помощи.
Он шагнул ближе, и я почувствовал, как атмосфера накаляется. Его первоначальная просьба сменилась плохо скрываемым раздражением.
— Слюшай сюда, ты, умный такой! – прошипел он, и акцент стал гуще, а в голосе появились рычащие нотки. – Ты что, думаешь, самый хитрый тут, да? Ты мне тут лекций не читай! Пойдем, отойдем, поговорим как мужчина с мужчиной. Вот там, за углом. Я тебе там быстро объясню, кто прав, кто виноват.
Классика жанра. От «помоги, брат» до «пойдем, разберемся» – один шаг, особенно если человек подшофе и чувствует себя униженным отказом.
— Ну, пойдем, – неожиданно для себя согласился я. На моем лице, должно быть, появилась не самая добрая ухмылка. – Только у меня времени мало. И настроение не для душеспасительных бесед.
Он на секунду замешкался, явно не ожидая такой готовности. Его сценарий, видимо, предполагал либо немедленную капитуляцию с моей стороны, либо испуганное бегство. Мое согласие «поговорить» явно выбило его из колеи. Но отступать было поздно – «честь» требовала продолжения.
Мы отошли за угол, к привычному для таких «разговоров» месту – мусорным контейнерам. Он повернулся ко мне, пытаясь принять грозный вид.
— Ну что, городской? – начал он, стараясь говорить как можно более дерзко. – Думаешь, если костюм носишь, то пуп земли? Ты вообще знаешь, с кем связался? Да я…
Я молча открыл бутылку с минералкой и сделал глоток. Он продолжал свою тираду, которая становилась все более агрессивной и оскорбительной. Он прошелся по моей внешности, работе (которой, по его мнению, у меня быть не могло, раз я такой «жадный»), и, конечно, не забыл упомянуть, что «таких, как я, они тут пачками видели». Его речь была полна специфических оборотов и ругательств, которые он, видимо, считал особенно обидными.
«…Ты, шайтан, понял, да? Ты мне еще за слова ответишь! Че молчишь, а? Язык проглотил? Боишься, да? Конечно, боишься, вы все такие смелые, пока вас за жабры не возьмешь!»
Я продолжал молчать и смотреть на него. Не из страха, а из какого-то странного оцепенения и брезгливости. Передо мной был не опасный боец, а человек, потерявший контроль над собой из-за алкоголя и собственной неустроенности. Его наглость была криком отчаяния, попыткой самоутвердиться за чужой счет. Вступать с ним в перепалку, отвечать на его оскорбления – значило признать его правила игры, опуститься на его уровень. А этого мне хотелось меньше всего. Кроме того, я прекрасно понимал: любое неосторожное слово – и он полезет в драку, а объясняться потом с полицией из-за пьяного дебошира мне совершенно не улыбалось.
Он выкрикивал оскорбления, размахивал руками, его лицо налилось кровью. Он явно ждал реакции, любого ответа, чтобы зацепиться и продолжить конфликт. Но я просто стоял и смотрел. Спокойно. Может быть, даже с долей жалости, смешанной с отвращением.
Наконец, его запал иссяк. Он тяжело дышал, слюна брызгала изо рта.
— Че, так и будешь стоять, как истукан? – с какой-то бессильной злобой спросил он. – Трусливая твоя душа, вот что!
Я допил воду и бросил пустую бутылку в контейнер. — Я тебе все сказал у магазина, – ответил я ровно. – Денег на выпивку не будет. А твои концерты мне неинтересны. Если закончил, я пойду.
Он смотрел на меня несколько секунд. В его покрасневших глазах плескалась растерянность и злость. Он не получил того, на что рассчитывал: ни денег, ни драки, ни даже словесной перепалки, в которой он мог бы выплеснуть свою агрессию. Я просто не дал ему такой возможности.
— Да пошел ты… – прохрипел он, уже без прежнего апломба, отворачиваясь. – Черт с тобой…
Он махнул рукой и, спотыкаясь, побрел в сторону, откуда доносились пьяные голоса его соплеменников или просто таких же «страждущих». Туда, где его, возможно, поймут лучше и где его наглость найдет более благодатную почву.
Я постоял еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям. Чувства победы не было. Была лишь гадливость и усталость. Этот человек, вне зависимости от его национальности, был просто еще одним примером того, как легко люди теряют человеческий облик под воздействием алкоголя и жизненных неурядиц, превращая наглость и агрессию в единственно доступный им способ общения с миром.
Я поправил воротник рубашки и пошел домой. Душ, ужин, книга. И надежда, что завтра у «Красного & Белого» будет стоять кто-то другой. Или никого. Хотя в последнее верилось с трудом.