В XIII веке, когда над Флоренцией шумели политические страсти, когда гвельфы и гибеллины, как два сдвоенных лика одного беспощадного божества, разрывали город на части, родился мальчик, которому суждено было соединить земное и небесное, плоть и дух, время и вечность. Его звали Данте Алигьери. Он был не только поэтом, не только мыслителем, не только провидцем, но и влюблённым — так глубоко, так безнадёжно, так пламенно, что эта любовь прожгла ему душу и стала путеводной звездой на дороге, уходящей в бесконечность.
Её звали Беатриче Портинари. Он увидел её, когда ему было девять лет. Она была в алом платье, она шла легко, как будто несла на себе не вес тела, а тайну мира. И он, ребёнок, ещё не знающий ни философии, ни астрономии, ни богословия, понял — жизнь приобрела смысл. В тот день по словам Данте, в нём «двинулась внутренняя жизнь». Беатриче не знала этого. Или знала — но хранила молчание. Их отношения никогда не были романом в обыденном смысле: не было признаний, не было писем, не было поцелуев, они даже почти не разговаривали. Но разве это важно? Любовь Данте к Беатриче была не любовью мужчины к женщине. Она была чем-то большим, чем телесная страсть, чем совместная жизнь, чем страдания ревности. Она стала метафизической категорией. Он не просто любил — он обожал, он созерцал, он преклонялся. Он сделал из неё ангела, проводника, небесную силу. Она стала для него тем, чем для истово верящего становится Бог — светом, к которому он идёт сквозь страдание, сквозь ад, сквозь муки внутренней борьбы. Когда ей было всего двадцать четыре года, она умерла. Флоренция даже не вздрогнула. Но Данте умер вместе с ней — не телом, а той частью души, которая может радоваться. Осталась другая часть — та, что творит. И тогда началось великое восхождение. Данте написал сборник La Vita Nuova «Новую жизнь» — книгу, в которой любовь становится духовным подвигом. Он писал: «Вот слава Той, кто всех прелестней в свете, Моей надежды и души прибежище! Я шёл, как тот, кто чьей-то благодати Достоин стал — и встал на путь спасения...» Это были не просто стихи. Это были ступени лестницы, ведущей от боли к озарению. «Новая жизнь» стала исповедью, гимном, психологическим документом, мистическим опытом. Но всё это было лишь прелюдией к великому — к «Божественной комедии». В ней Данте прошёл весь путь — от ада до рая. И в каждой сфере, в каждом образе, в каждом философском повороте звучала её тень. В аду он видел отражения грешников, в чистилище — страдальцев, в раю — сияние истины. И именно там, в светозарных сферах, его встречает Беатриче. Она ведёт его к Богу. Не Вергилий, не философ, не теолог — а Она. Беатриче становится символом очищения, посредницей, богиней. И он — поэт, изгнанник, тоскующий — идёт за ней. И в последней строчке великой поэмы он напишет: «Любовь, что двигает солнце и светила». Эти слова — финал. Но в то же время — начало новой эпохи. Потому что Данте стал не просто поэтом. Он стал отцом Ренессанса. До него было Средневековье, где человек был пеплом. С него началось новое время: где человек — это свободное, любящее существо ищущее путь. Это борьба. Это сердце, ищущее смысл. Он говорил: «не достаточно жить, надо понять – зачем. Именно Данте сделал тосканский диалект языком великой литературы. Именно он соединил античность и христианство, Аристотеля и Августина, плоть и дух. Он создал архитектуру Вселенной, где человек — есть сам образ Божий, а значит и творец. Франческо Де Санктис писал: «Если бы не было Данте, не было бы Петрарки. Если бы не было Петрарки, не было бы Ренессанса». Данте стал мостом между тьмой и светом. А его любовь — доказательством того, что даже самая невзаимная, самая эфемерная, самая трагичная любовь может стать светом в веках. Джойс восхищался его точностью. Борхес — его мистическим порядком. Т. С. Элиот говорил: «Данте — поэт, которого нельзя перевести, можно только в нём раствориться». И всё это — благодаря Ей. Он жил в изгнании. Его не пускали во Флоренцию. Он умер в Равенне. Но его тень вернулась. Его имя стало символом города. Его любовь — символом человечества. И где-то в вечности, быть может, Данте и Беатриче наконец встретились. Не как поэт и муза. Не как плоть и образ. А как две души, ставшие светом. И, возможно, там, в том сиянии, он снова шепчет: «Сквозь неё я познал, что значит видеть Бога».