Пожар на орбитальной станции "Мир" 23 февраля 1997 года стал началом испытаний для экипажа 23-й международной экспедиции. Когда космонавты справились с огнем, угрожавшим их жизни, изношенная станция начала отказывать. Экипаж, состоящий из Василия Циблиева, Александра Лазуткина и Джерри Линенджера, столкнулся с угрозой выживания. Эта часть истории "Мира" повествует о токсичной среде, едва не погубившей станцию и экипаж, о героизме космонавтов и их борьбе с новыми вызовами: столкновением с грузовым кораблем, жесткой посадкой и прощанием со станцией.
Пожар как предвестник бед
После тушения пожара, вызванного неисправной кислородной шашкой, экипаж столкнулся с последствиями, которые оказались не менее опасными, чем само пламя. Станция "Мир" была спроектирована для длительного пребывания людей в космосе, но к 1997 году ее оборудование начало выходить из строя. Одной из первых жертв стала система "Электрон" — генератор кислорода, который разлагал воду на кислород и водород, обеспечивая экипаж воздухом для дыхания. Основной генератор сломался, а резервный, запущенный в попытке компенсировать поломку, отказал через день.
Без "Электрона" экипажу пришлось вернуться к использованию кислородных шашек — тех самых, что вызвали пожар. На Земле специалисты провели испытания, сжигая сотни шашек, чтобы понять причину возгорания. Эксперименты показали, что пожар был вызван единичным дефектом, и шашки в целом безопасны. Однако на станции это решение принималось с опаской. Каждый раз, зажигая новую шашку, космонавты держали наготове огнетушитель, готовясь к худшему.
"Чего бояться? Жить-то надо было," — вспоминал Василий Циблиев, описывая вынужденную решимость экипажа.
Жара, влажность и токсичные пары
Пожар оставил после себя не только поврежденные кабели и оплавленные панели, но и более коварную угрозу — неисправность системы охлаждения. По трубам, проложенным вдоль стен всех модулей станции, тек этиленгликоль — охлаждающая жидкость, необходимая для поддержания комфортной температуры. Однако датчики на "Мире" начали сигнализировать о протечках. Этиленгликоль, бесцветный и лишенный запаха, был токсичен, и его пары, попадая в воздух, вызывали раздражение глаз, горла и легких. Безопасная концентрация составляла всего 20 миллиграммов на кубометр воздуха, но, по оценкам специалистов на Земле, из труб вытекло уже несколько литров.
Температура на станции начала стремительно расти. В некоторых модулях она достигала 48°C — почти вдвое выше допустимого предела в 28°C. Высокая влажность превратила станцию в настоящую сауну. Конденсат скапливался повсюду, заливая ящики с аппаратурой. Космонавты удивлялись, как электроника продолжала работать, будучи буквально погруженной в воду.
"В школе нас учили, что электроприборы должны быть в сухом месте, а тут они под водой — и работают!" — вспоминал Александр Лазуткин.
Чтобы справиться с жарой, Циблиев и Лазуткин работали практически в одном белье. Пот покрывал их тела тонким слоем, не стекая, а равномерно распределяясь по коже, создавая ощущение, будто они находятся в гидрокостюме.
"Ты как будто в пленке. Смахнешь пот из глаз, а через пару минут он снова там," — говорил Циблиев.
Вентиляторы, которые должны были облегчить ситуацию, лишь гоняли горячий, душный воздух. Туалет на станции, и без того капризный, начал работать с перебоями, включаясь и выключаясь по собственному "усмотрению". Это добавляло абсурдного юмора в и без того тяжелые условия.
"Это был смех сквозь слезы. Туалет включался, когда ему вздумается, а не когда нам нужно," — с горькой иронией вспоминал Лазуткин.
Здоровье
Условия на станции начали сказываться на здоровье экипажа. Уровень углекислого газа в атмосфере стремительно рос, вызывая головные боли, одышку и давление в висках. Физические упражнения, обязательные для поддержания здоровья в невесомости, были запрещены, чтобы сократить потребление кислорода и уменьшить выделение CO2. Это решение, необходимое для выживания, противоречило основам подготовки космонавтов, ведь физическая активность предотвращает атрофию мышц и костей во время длительных полетов.
"Занятия физкультурой — это святое, чтобы выжить на Земле после полета. А нам говорят: 'Ребята, нельзя'. Потому что мы выдыхаем больше углекислоты," — объяснял Лазуткин.
Пары этиленгликоля усугубляли ситуацию. У Циблиева и Лазуткина начались проблемы с дыханием, глаза опухали, кожа зудела. Лазуткин вспоминал, как однажды заметил, что его глаза сильно опухли, что вызвало беспокойство у командира Циблиева. Тот сообщил на Землю, требуя помощи. Специалисты в Центре управления полетами (ЦУП) тут же подняли тревогу, направив рекомендации по медицинской поддержке.
"Я летел в соседний модуль, а там — капля этиленгликоля размером с ведро. И я головой в нее влетел," — рассказывал Циблиев, подчеркивая масштаб проблемы.
Американский астронавт Джерри Линенджер, чья программа на станции ограничивалась научными экспериментами, оказался в стороне от ремонтных работ. По соглашению между NASA и Роскосмосом, он не должен был участвовать в техническом обслуживании станции. Это вызывало некоторое напряжение в экипаже. Лазуткин с иронией отмечал, что, пока он и Циблиев "работали сантехниками", Линенджер фотографировал Землю и проводил опыты в оранжерее.
"Джерри занимался настоящей работой космонавта, а мы были как бригада МЧС," — шутил Лазуткин.
NASA, обеспокоенная состоянием станции, рассматривала возможность отзыва Линенджера, но миссия продолжалась. Условия становились все более невыносимыми, а давление со стороны Земли росло. Космонавты работали на пределе, тратя по шесть часов в день на поиск протечек. Каждый миллиметр труб осматривался вручную, но найти невидимые трещины было невероятно сложно. Оборудование, закрепленное на стенах, приходилось снимать, чтобы добраться до труб, что увеличивало время на каждую операцию в разы.
"Нам запланировали полчаса на прозвон одного разъема, а мы потратили пять часов. И специалист на Земле еще раздражается: 'Что, не могут сделать?'," — вспоминал Лазуткин.
Раздражение накапливалось. Космонавты выкладывались на полную, но на Земле их усилия иногда недооценивали, обвиняя в медлительности. Психолог ЦУПа Ростислав Богдашевский отмечал, что такие конфликты были неизбежны: экипаж находился под огромным психоэмоциональным давлением, а Земля, не видя всей сложности ситуации, требовала немедленных результатов.
Спасение с Земли
К началу апреля 1997 года ситуация на "Мире" стала критической. Без работающей системы охлаждения и кислородного генератора экипаж был на грани. 6 апреля грузовой корабль "Прогресс М34" стал настоящей "скорой помощью". Он доставил запасные части, новую установку для получения кислорода, свежую воду и дополнительные кислородные шашки. Впервые за месяцы экспедиции удача улыбнулась экипажу. Циблиев и Лазуткин, работая в паре, обнаружили одну из трещин в трубах охлаждения.
"Я увидел, как капля этиленгликоля появляется на блестящей, лакированной трубе. Она росла, прямо на глазах," — описывал Лазуткин момент находки.
Трещины не были случайностью. Станция, спроектированная для 5–7 лет работы, к 1997 году эксплуатировалась уже более десяти лет. Трубы, оборудование, кабели — все изнашивалось. Экипажу пришлось отложить научные эксперименты и сосредоточиться на ремонте. Они латали десятки трещин, заменяли трубки и восстанавливали систему охлаждения. К концу апреля основные протечки были устранены, и температура на станции вернулась к норме — 27–28°C.
"Мы начали замерзать! Организм быстро привыкает. Я сказал: 'Василий, пора сказать Земле, чтобы выключили, а то уже холодно'," — вспоминал Лазуткин.
Однако временное облегчение не означало конца проблем. В начале мая NASA отправила шаттл "Атлантис" с новым астронавтом, Майклом Фоалом, который должен был заменить Линенджера. В отличие от своего предшественника, Фоал быстро нашел общий язык с русскими космонавтами. Несмотря на запрет NASA участвовать в ремонте, он активно помогал Циблиеву и Лазуткину, что укрепило дух экипажа.
"Майкл был другим. Он не просто выполнял свою программу, а стал частью команды," — отмечал Богдашевский.
Столкновение и хаос
25 июня 1997 года экипаж ждал новый вызов — эксперимент по ручной стыковке грузового корабля "Прогресс М34". Задача была отработать управление кораблем в случае отказа автоматики. Циблиев, сидя за пультом управления, следил за приближением корабля через монитор, подключенный к телекамере "Прогресса". Но что-то пошло не так. Корабль двигался быстрее расчетной скорости — 5 метров в секунду, а его положение не соответствовало ожиданиям.
"Это как ехать по льду. Ты поворачиваешь руль, тормозишь, а машина все равно скользит," — сравнивал Циблиев.
Лазуткин, наблюдавший через иллюминатор, не увидел корабль там, где он должен был быть. Паника нарастала. Шеститонный "Прогресс" несся к станции с относительной скоростью 10 км/ч. Циблиев пытался затормозить, но случайное касание Фоала сбило его руку с рычага управления. Через секунду раздался удар. "Прогресс" врезался в модуль "Спектр", смяв одну из четырех солнечных батарей и пробив в корпусе дыру площадью 3 см².
Станция содрогнулась, и завыла сирена разгерметизации. Воздух стремительно уходил в космос. Ситуация напоминала трагедию "Союза-11" в 1971 году, когда крошечная пробоина за минуту лишила экипаж воздуха. "Мир" был в 40 раз больше, но времени на спасение оставалось мало. Циблиев доложил в ЦУП о столкновении и бросился открывать баллоны с аварийным кислородом. Лазуткин определил, что пробоина находится в модуле "Спектр", и вместе с Фоалом они кинулись закрывать люк.
"Через люк проходило 18 толстых кабелей. Отсоединить их за шесть минут казалось невозможным," — вспоминал Фоал.
Давление падало, в ушах звенело. Экипаж работал на грани. Через 14 минут люк был закрыт — за минуту до критической точки, когда давление стало бы смертельным. Станция была спасена, но модуль "Спектр" оказался отключен, а его солнечная батарея вышла из строя, лишив станцию части энергии. "Мир" погрузился в темноту.
"Мы смотрели на звезды и полярное сияние у Антарктиды. Это было красиво, но это был ужасный день," — сказал Циблиев Фоалу.
Следующие 24 часа станция дрейфовала без связи и энергии. Используя двигатели "Союза", экипаж развернул оставшиеся солнечные панели к Солнцу, восстановив питание. В августе на станцию прибыли новые космонавты — Анатолий Соловьев и Павел Виноградов, чтобы сменить измотанный экипаж.
Жесткое возвращение
14 августа 1997 года Циблиев, Лазуткин и Фоал отправились домой на "Союзе". Но и это путешествие не обошлось без проблем. Двигатели мягкой посадки не сработали, и капсула рухнула на Землю, перевернувшись на бок. Удар был настолько сильным, что космонавты едва могли дышать.
"Ощущение, будто нас убили," — говорил Циблиев.
Спасатели вытащили экипаж через 10 минут. Циблиев и Лазуткин были живы, но физически и эмоционально истощены. Медицинские обследования позже показали, что их здоровье пострадало от длительного воздействия токсичных паров и стресса. Циблиев возглавил Центр подготовки космонавтов, но его мечты о новых полетах не сбылись. Лазуткин, готовившийся к экспедиции на МКС, был отстранен из-за проблем с сердцем.
Конец "Мира"
Станция "Мир" продолжила работу, приняв еще пять экспедиций, но ее время подходило к концу. 23 марта 2001 года станцию свели с орбиты, и она сгорела в атмосфере. Для тех, кто работал на ней, это было как потеря близкого друга.
"Я смотрел, как точка на экране исчезла. Будто человек умер," — сказал Лазуткин.
История "Мира" — это история невероятной стойкости. Пожар, токсичные утечки, столкновение — каждый из этих кризисов мог стать концом. Но экипаж, несмотря на усталость, страх и давление, спас станцию и себя. Их подвиг, часто остающийся в тени голливудских драм вроде "Гравитации", — это свидетельство человеческой силы и решимости перед лицом космоса.