Часть I.
Часть II.
В течение нескольких лет, начиная с моего поступления в медуниверситет, каждому студенту-медику первого года обучения благодаря Фонду Роберта Вуда Джонсона вручали антологию “On Doctoring: Stories, Poems, Essays” («О врачевании: рассказы, поэмы, эссе»). Содержание охватывало максимально возможный спектр: от Библии и Борхеса до Маргарет Этвуд и Ethan Canin. Книга должна была вдохновить нас, но у многих она просто собирала пыль на книжной полке, отодвинутая в сторону более необходимым чтением, таким как “Robbins Basic Pathology” («Основы патологии Роббинса») и “Snell’s Clinical Anatomy” («Клиническая анатомия Снелла»).
Возможно, включение собственной работы в свою версию канона для редактора и являлось высокомерием, но John Stone - соредактор антологии - сделал именно это. Поэт и кардиолог родом из Миссисипи, он выступил с речью в стихах на выпускном в Медицинской школе Эмори. Получившееся стихотворение «Gaudeamus Igitur» поразило меня. Какой-то случайный врач с Юга, казалось, полностью уловил мои самые глубокие страхи. «Ибо ты будешь выглядеть умным и чувствовать себя невеждой, — написал он, — и пациент не будет знать, какой сегодня день для тебя». Двумя короткими поэтическими росчерками пера Стоун подвел итог стажировки. Несколькими строками ранее он пригвоздил ужас от того, что ты держишь чью-то судьбу в своих руках: «Ибо это день, когда ты знаешь слишком мало, / против дня, когда ты будешь знать слишком много».
Через 18 месяцев практики, вернувшись в Белвью, я записалась на писательский семинар. Это было мое первое знакомство с письмом как с ремеслом, и я обнаружила, что литературная упорядоченность вызывает то же чувство правильности, что и биохимические пути. Но мне нужно было больше, чем просто набор инструментов, поэтому я набралась смелости и написала доктору Стоуну. Он ответил щедрым письмом с поддержкой, позже подписав мой экземпляр антологии за памятным дневным чаепитием в Elephant & Castle в Гринвич-Виллидж. Когда Стоун умер в 2008 г., строки его стихотворения сразу же пришли мне на ум. «Ибо это конец экзаменов, — сказал он тем начинающим врачам. - Ибо это начало испытаний». А затем он добавил фразу: «Ибо смерть проведет последний экзамен / и все его сдадут».
Врачи, конечно, пишут весь день, каждый день — заметки о ходе работы, консультации, оценки, направления, апелляционные письма. Этот огромный поток чернил в основном представляет из себя шлак, но у него есть свой уникальный стиль. Мы появляемся на расстоянии с лукаво анонимными и старательно пассивными конструкциями. «Диастолический шум был оценен» — классическая фраза доктора медицины. Вы вряд ли догадаетесь, что там стоял реальный человек, держа стетоскоп над человеческим сердцем, напрягая уши, чтобы слышать яснее, классифицируя звуки, оценивая грудную географию. Мы пишем, скрывая свой внутренний мир за холодным клиническим взглядом и защитным профессиональным жаргоном.
Избавляясь от этого, мы позволяем внутренним мирам выйти наружу, как бы болезненно это ни было. В своих мемуарах “The Beauty in Breaking” («Красота в разрушении») Мишель Харпер - врач отделения неотложной помощи - обрабатывает свои собственные раны так же усердно, как и раны своих пациентов. Например, она обнаруживает, что одну из ее юных пациенток в госпитале для ветеранов неоднократно насиловали во время службы в Афганистане, но она никому об этом не рассказывала. «Девочка, которой я была раньше, хорошо усвоила этот урок в нашем маленьком стеклянном доме в Вашингтоне, — пишет она. - Только покинув этот дом, я поняла до глубины души, что опасности в молчании гораздо больше, чем в достаточно громкой жизни, которая разбивает стены и обрушивает весь дом». Работая в городских отделениях неотложной помощи, Харпер не имеет иного выбора, кроме как пребывать в дьявольской смеси генов, географии, несправедливости и случайной удачи — неотредактированном первом черновике болезни. И она не может позволить себе роскошь быть наблюдателем в кресле. «Как чернокожая женщина, я ориентируюсь в американском ландшафте, который претендует на пострасовый характер, хотя каждое мгновение моей жизни показывает обратное», — пишет она.
Нередко медицинские мемуары перетекают в активность и пропаганду. В книге «Facing the Unseen» ("Лицом к лицу с невидимым") психиатр Damon Tweedy задается вопросом, почему мы настаиваем на разделении психических заболеваний и физических болезней. В книге «Treating Violence» ("Лечение насилия") Rob Gore опирается на свой опыт общественного активиста, врача скорой помощи и молодого чернокожего из Бруклина, чтобы описать насилие как проблему общественного здравоохранения. «Когда я был молодым врачом, мои пациенты и я часто были одного возраста, одного стиля, возможно, даже из одного района, — пишет он. - Мотив общий: чернокожий мужчина теряет свою жизнь, пока я борюсь за ее спасение». Эти книги гремят срочностью; их нужно писать. Истории предлагают щедрость пространства — временного, эмоционального, политического — чего нет в клинической работе в реальном времени.
Несколько лет назад я посетил лекцию Абрахама Вергезе о том, чему врачи могут научиться у романистов. Он рассказал, как понимание нюансов писателями позволяет им создавать характер, голос и метафору; он отметил, что мастерам-диагностам требуется схожая степень тонкости в своих наблюдениях. Нарративная медицина - все более популярная научная область, разработанная в Колумбийском университете терапевтом и литературоведом Rita Charon - направлена на улучшение медицинской помощи и помогает врачам более полно понимать истории и перспективы своих пациентов. Рефлексивное письмо - еще одна недавняя тенденция - практически повсеместно распространена в медицинских школах и программах ординатуры, и есть некоторые свидетельства того, что письмо может сделать врачей более чуткими и наблюдательными. Однако продемонстрировать, что врачи-беллетристы на самом деле становятся лучшими эндокринологами или урологами, — это более сложная задача. (Справедливости ради надо заметить, что очень мало в нашей медицинской педагогике строго связано с конкретными клиническими результатами, но мы все равно это делаем).
В 2000 г. мы с коллегами в нашей клинике решили заняться литературным изданием. Сначала мы задумали делать фотокопии и скрепленные тексты произведений наших студентов-медиков. В конце концов, Bellevue Literary Review (BLR) дебютировал на следующий год как полноценный литературный журнал. 25 лет спустя он по-прежнему получает тысячи статей от широкой общественности на темы здоровья и болезней. Я читаю эти сочинения как редактор, но часто натыкаюсь на идеи, которые помогают мне как врачу.
В самом первом выпуске BLR был опубликован короткий рассказ тогда еще студента-медика Denitza Blagev о кардиологе, столкнувшемся с неминуемой смертью от рака. «А если вы не умрете? — внезапно спрашивает главный герой. - Что, если вы проведете несколько недель в больнице - последние, как вы считали, среди людей, время, в течение которого все говорили вам, что любят вас и будут скучать по вас? А потом вдруг спустя месяцы окажется, что вы все еще здесь, среди живых... и никому нечего вам сказать, как и вам - им». Это не было обстоятельством, о котором нас в медицинском университете когда-либо учили думать, но с впечатляюще эффективными методами лечения ВИЧ, которые стали широко распространены в то время, это была обычная ситуация в клинике. И эта история научила меня настраиваться на подобное напряжение.
Однажды, в первый месяц моей стажировки, в гробовые ночные часы меня отправили к пожилому пациенту, у которого резко упал гематокрит, чтобы определить источник кровотечения. Ночная смена в переполненной академической больнице может ощущаться как неумолимо тянущееся грузовое судно, и я суетилась в разных палатах, вычерпывая воду; эта задача была просто еще одной в моем списке срочных дел. Я начала оценку состояния пациента, мои мысли проносились по диагностическому алгоритму «найти кровотечение», которому я научилась к этому времени. И, пока я проводила свой физический осмотр — опустив голову, выполняя свои обязанности интерна, — пациент умер. Будучи новичком, я не поняла, что произошло, пока член семьи пациента мягко не указал мне на это.
Перед скорбящими родственниками, находясь под воздействием паров кофеина и быстро распадающихся воспоминаний обо всех фактах, которые я узнала в медицинском университете, мне пришлось объявить пациента мертвым, что оказалось гораздо сложнее, чем это выглядит по телевизору. Прошло едва ли две недели, как я окончила мед, и мне нужно было набраться достаточно зрелости и мудрости, чтобы помочь семье справиться с потерей главы семьи. Джон Стоун не шутил, когда говорил о «начале испытаний».
Как и в случае с моей предыдущей встречей с мальчиком в прозекторской, потребовались годы, чтобы смириться с этим опытом. Ускоренный темп медицинской подготовки означал, что как только я заканчивала взаимодействие со смертью одного пациента, я мчалась к следующему кризису, а затем к следующему. Я делала это в течение оставшихся часов моей смены и оставшихся лет моей ординатуры. Как и все остальные, пробирающиеся через клинические испытания, я запихнула этот интенсивный опыт в отдаленную часть своего мозга, запихнула следующий поверх него и продолжала запихивать и запихивать, как хирург, затыкающий марлей открытую рану, пока не вышла на воздух в возрасте около 30 лет.
Когда я начала писать, закончив полуторалетнее путешествие после ординатуры, это была первая попытка распутать этот образовавшийся клубок историй. В итоге рассказ о том, что случилось с мальчиком в прозекторской, оказался совершенно иным, по сравнению с переживанием этого; шок от этого момента замедлился до ларго болезненных раскопок. Я могла исследовать то, что происходило в его короткой жизни, и то, что осталось от моей. Я могла наложить шов на кошмары, которые преследовали меня месяцами, и остаточные образы, которые никогда не исчезали. Именно во время написания истории я почувствовала установление связи, что мальчик стал ощущаться как «мой пациент».
Переписывание - проклятие существования многих писателей - оказалось для меня откровением. Возвращение снова и снова к той панической ночной смене, когда истекающий кровью пациент умирал у меня на руках, стало неожиданным бальзамом для неумолимой окончательности реальных событий. Конечно, мертвых не вернуть; я не могла исправить свои ошибки или стереть страдания пациентов и их семей. Но я могла переворачивать опыт с осязаемостью, которую обычная одержимость не позволяла. Только позже я поняла это как борьбу с непостижимыми ситуациями, для которых гражданская жизнь не предлагала шаблона.
Однако обработка нашего опыта — это лишь часть того, почему мы пишем. Когда я обучаю начинающих студентов-медиков основам ЭКГ, я прошу их представить сердце, окруженное кругом папарацци; двенадцать волн, разворачивающихся на розовой миллиметровой бумаге, — это сердце, сфотографированное с двенадцати разных ракурсов. Врачи точно также фотографируют пациентов с разных точек зрения. Мы объединяем эти углы зрения — лабораторные анализы, рентгеновские снимки, консультации — чтобы увидеть многомерную реальность, которой является пациент и его болезнь. Цель врачей, которые пишут, - расположение камер именно таким образом, чтобы калибровка линз в наших личных и клинических координатах могла осветить опыт медицины для более широкого мира читателей, большинство из которых никогда не объявляли и никогда не будут объявлять другого человека мертвым.
Тогда принуждение врачей писать может быть просто продолжением причины, по которой многие из нас пришли в медицину, — неумолимого любопытства к тому, как функционируют люди. Врачевание предоставляет мощные инструменты для проникновения под капот, но пишут об этом те, кто проникают в межклеточное пространство, где наши более утилитарные инструменты дают сбои. Это может раскрыть еще более глубокий аспект письма — элемент чисто человеческого бытия. Я так и не узнала, что случилось с мальчиком, который оказался на столе для вскрытия. Я так и не узнала его имени, его любимого баскетболиста, наслаждался ли он по-прежнему объятиями матери. Я не была его врачом, но он был пациентом, который оставался со мной дольше всех. Написать о нем было для меня, возможно, единственным способом, заботы о нем."
Телеграм-канал "Интриги книги"