Катя всплыла в памяти, как затонувший обломок — с хрустом льда, с неприятным хрипом прошлого. Но даже она не могла испортить мне планов: декабрь пах снегом и обещанием нового, и я должна была довести начатое до конца.
В торговом центре суетливо и ярко. Всё мерцало — гирлянды, вывески, глаза покупателей. Я словно шла сквозь воду, пытаясь не утонуть в чужой радости. В парфюмерии консультант посоветовала духи — нежные, но с характером. Они подошли Галине. Дух резкого ветра в еловом лесу, искра на мраморе. Флакон, будто замёрзшая капля крови, сразу лёг в ладонь — чужой, но будто ждавший.
Для Серафимы палантин и перчатки. Цвет — туманный лён с пеплом. Ткань — как дыхание теплого ветра в марте. Красиво, сдержанно. Упаковка — будто подарок от самой Зимы.
Себе брать не захотелось. Ни платье, ни шаль не отзывались. Всё казалось лишним. Меня будто вычеркнули из списка тех, кто может "просто порадовать себя". Всё было — или «для потом», или «не нужно».
А ещё было странное чувство: как будто на шее повис тонкий, холодный обруч, невидимый, но не дающий дышать свободно. В гипермаркете — продукты. Пакеты пахли мандаринами и бумагой.
Вернувшись, первым делом — в душ. Хотелось смыть с кожи чужие взгляды, уличный шум, липкий налёт города и тень Катиного голоса. Вода стекала с меня, будто что-то отмывая большее, чем просто усталость.
Галина уже успела приготовить обед. Дом пах вкусно, по-домашнему. Но в этом уюте пряталось что-то... иное. Как будто мебель смотрела. Я запаковала подарки и спрятала их.
В этот момент вернулась Галина, и мы поели вместе.
— Ну, рассказывай. Что там в городе? — спросила она, наливая чай. — Я туда сто лет не выбиралась.
Я рассказала. Почти всё. Про Катю — коротко. Но про фигурки и песок подробно,про себя надеялась, что просто паранойя. Увы, Галина оживилась.
— Ты к ним не прикасалась? — уточнила она быстро.
— Нет. Уронила и всё.
— Хорошо… Значит, не твоими руками «врата открылись».
— Врата? — я невольно отшатнулась. — Это вы серьёзно?
— Слишком серьёзно, Ниночка. Это не просто безделушки. Песок, скорее всего, не простой. Кладбищенский. Его часто используют в порчах. Особенно если хочешь... «связать» кого-то.
Я помолчала. Мир будто стал тише.
— Так это... на меня? Зачем?
— Не ты — так кто-то рядом. Или просто подарок от старой души. «Ношу передают», знаешь, как говорят.
Прошло три дня. И всё это время ощущение было странным. Как будто кто-то медленно поворачивал ключ в замке, который я не помнила.
21 декабря.
С утра было тихо. Слишком. Воздух — как перед бурей. Ветки деревьев будто держали дыхание.
К вечеру мои подруги — оживлённые, щебечущие, как девочки — стали собираться.
— И куда это вы такие нарядные на ночь глядя? — спросила я, заворачиваясь в плед.
— Как раз самое время, — хихикнула Серафима, запихивая в сумку бутылку вина. — У нас корпоратив. Шабаш.
— Шабаш? Вы ещё скажите, ведьмы...
— А что, если и ведьмы? — усмехнулась Галина. — Хочешь — верь, хочешь — смейся. Но не каждому раскрывают суть мира, Ниночка. А ты, похоже, близко...
Я не знала, шутят ли они. Или только делают вид, что шутят.
Перед уходом они вдруг посерьёзнели:
— Запри дверь. И никого не впускай. Кто бы ни пришёл. Поняла?
— Поняла… — зевнула я.
— А вы, надеюсь, дорогу найдёте?
— Мы найдём. А вот чужие — пусть за порогом остаются. Они ушли.
В доме было тихо, только телевизор жужжал в углу. Чай — с мёдом. Плед — тёплый. Спать пока не хотелось. Но через полчаса — стук. Тихий. Потом сильнее.
— Кто там? — крикнула я, не подходя.
— Это я, тётя Галя… открой… ключи потеряла…
Я не встала. Не дышала. Голос… он был похож. Почти. Но не совсем. Как будто кто-то имитировал её тембр, но забыл про дыхание.
— Ищи лучше! — бросила я. В ответ — тишина. А потом…
— Ах ты сучка… — голос потемнел. Повалились ругательства, шипение, потом стон… уже другим голосом. Мужским? Женским? Дом стал живым.
Я чувствовала, как пол под ногами дышит. Как окна следят.
Я не помнила, как добралась до святой воды, но кропила дверь, бормоча «Отче наш», едва не плача.
Только тогда всё утихло. Ночь принесла сон. Или… не совсем сон.
Лес. Снег — редкий, тихий. И костёр — высокий, жаркий, будто отжигает сам воздух. Вокруг — женщины. В танце. Не видно лиц, но чувствуется сила, старше слов.
И песня — низкая, обволакивающая:
«С тобой — я на край земли…С тобой — под зонтом у Бога…»
( С. Михайлов)
Я проснулась в холодном поту. Но не было страха. Только чувство, что что-то во мне изменилось. Безвозвратно.
Утром на кухне свет ещё блеклый, не пробившийся сквозь тучи.
— Доброе утро, Ниночка! — Галина выглядела свежей, почти сияющей.
— Ах, какая была ночь...
— А у тебя как ночь? — спросила Серафима, входя следом.
Я молча посмотрела на них. Обе — с лёгкой дымкой свечного света. Их не было в этом мире ночью. И, похоже, они не хотели рассказывать, где были.
— Было страшно. Я не знаю, что это было… но вы были правы. Приходили. Кто-то… или что-то… — прошептала я.
— Поверила?
— Да. Только… зачем? Что мне теперь делать?
— Жить, Ниночка. И слушать. Не всех. А тех, кто шепчет не ушам — а сердцу.
Они ушли, уставшие. А я осталась — заваривать чай, глядя в окно. Зима ещё не начиналась по-настоящему. Но внутри… уже шел снег.