Погода в Москве выдалась затяжной и снежной казалось сама природа тянула время не давая оттаять земле после того что случилось, в Алтайском крае но официально об этом не говорили... столичные чиновники занялись другим внутреннее расследование по линии кинематографии перешло в руки подгруппы технического отдела Госкина куда вошли люди несклонные к домыслам среди них был Михаил Ильич Дорофеев заместитель начальника отдела.
Когда в марте 1966 года из Барнаула пришло сообщение об исчезновении съёмочной группы, в Москве сначала не придали этому большого значения. Такие экспедиции не раз задерживались в горах Алтая: непредсказуемая погода, отсутствие связи, примитивные дорожные условия.
Тем более что речь шла не о научной миссии, а о съёмках этнографического фильма о старообрядцах — очередном проекте студии «Культура», курируемом Министерством просвещения. Однако всё изменилось через неделю, когда в местное управление МВД поступила телеграмма от проводника группы, жителя села Язово, Некоева Василия Гордеевича Мезенцева. Он сообщил, что кинематографисты исчезли без следов, без сигнала, без признаков возвращения.
Остались лишь катушки с плёнкой, найденные в брезентовом кофре среди камней на пустом плато близ урочища «Чёртов столб». Камера была цела, большинство кадров испорчены, переэкспонированы, как будто подверглись вспышке или сильному световому воздействию. Но один фрагмент уцелел. Без звука, неровное изображение, как будто оператор неумело держал объектив. Секунд 10: размытые контуры скал, потом резкий разворот. Камера будто случайно зафиксировала чью-то фигуру.
Человек в чёрном стоит посреди плато, лицо неразличимо. Он стоит неподвижно. В следующее мгновение исчезает — не уходит, не убегает, именно исчезает. Отсюда и началась история, о которой не писали газеты, о которой не делали официальных заявлений. История, которая осталась в архивах под грифом «не подлежит огласке», история, которую позже искажали в слухах, в полуправде, в страхах. Но документы сохранились, и они говорят яснее слов.
Съёмочная группа состояла из шести человек. Все были штатными сотрудниками киностудии: режиссёр Игорь Павлович Якубович, оператор Сергей Викентьевич Рожнов, звукооператор Елена Аркадиевна Тимошина, ассистент по технике Алексей Пирожков, административный координатор Лев Ефимович Баранов и студент-практикант Александр Вадимович Слепцов.
Им предстояло провести около двух недель в районе Катунского хребта. Район был известен своими труднодоступными местами, резкими перепадами высоты, непредсказуемым климатом, а также наличием изолированных поселений старообрядцев, согласившихся поучаствовать в съёмках после долгих переговоров.
Был тщательно составлен: выезд из Барнаула 16 февраля автобусом до Бийска, затем ГАЗ-69 до Язова, оттуда 2 дня пешком с проводником. Участники были обеспечены тёплой одеждой, провизией, бензином для генератора, палатками, медицинским чемоданчиком и двумя камерами марки «Канвас». Запись должны были вести на плёнку типа Ш35 — стандартную для документальных работ. Оборудование весило немало, но группа была опытной. Это был не первый выезд для всех участников, кроме Слепцова, но тот был крепким парнем, физически подготовленным.
Согласно дневнику, найденному среди вещей в рюкзаке, группа достигла урочища «Чёртов столб» 21 февраля. Последняя запись была сделана на следующее утро: «Проснулись от гула, как будто камень срывается в пропасть. Погода ясная. Снимаем сцену у капища. Василий говорит, что тут старообрядцы не ходят. Странное место: очень открытое, и ветер какой-то неестественный». Почерк аккуратный — почерк Якубовича. Дальше пусто. Через 2 дня Василий Мизенцев, проводник, спустился в Язово. Один он отказался говорить с соседями, сразу направился в сельсовет.
Лицо его было бледным, глаза впалые. Он не кричал, не звал на помощь. Просто сказал: «Они исчезли, как туман. Я проснулся — ни палатки, ни людей. Только кофр с аппаратурой. И следов нет». Его отправили в Бийск, там допросили сотрудники местного управления КГБ. Запись протокола сохранилась. На месте ночёвки не было признаков борьбы, ни крови, ни следов. Как будто всё исчезло за секунду. Собаки не брали след. Один кофр лежал в расщелине, как будто его положили аккуратно.
Камеру я не открывал, не трогал. Вернулся как мог. Сотрудники милиции и армейский отряд, сопровождаемый двумя геологами, прибыли на место 28 февраля. Они ожидали найти тела или хотя бы обломки. Вместо этого обнаружили только то, что уже было описано. На плато стояла странная тишина. Не летали птицы. Не было и следов лисьих или заячьих троп. Почва была будто не тронута. Ветер гулял резкими порывами, поднимая пыль, но не оставляя вихрей. Плато окружали вертикальные стены, выветренные и потрескавшиеся, будто время само здесь умирало.
В брезентовом кофре находилась одна целая камера и пять катушек. Четыре полностью испорчены. Пятая содержала короткий фрагмент, о котором позже писали в закрытой справке для внутреннего использования. Её просмотр вызвал тревогу у всех членов комиссии. Качество плёнки позволяло определить, что момент был снят непостановочно. Оператор, вероятно, снимал по привычке или случайно. Но исчезновение фигуры, особенно его характер, казалось технически необъяснимым.
Ни монтаж, ни двойная экспозиция, ни дефект ленты ничего не объясняло происходящее. Камеру доставили в Москву в лаборатории Госфильмофонда. Специалисты подтвердили: манипуляций не было. Лента подлинная. Данные совпадают с заводскими номерами плёнки, выданной студии «Декультура». Эксперты по звуку попытались извлечь фон, но фонограмма молчала. Ни звука ветра, ни шагов. Пустота. О произошедшем написали внутреннюю служебную записку, адресованную управлению кинематографии при Совете Министров. В документе содержалась рекомендация: «В целях недопущения панических слухов считать группу погибшей вследствие несчастного случая. Материалы уничтожить.
Место изъять из туристических маршрутов». Василий Мезенцев пропал через 3 недели. Вышел на охоту и не вернулся. Его ружьё нашли у скального уступа, где оканчивается плато. Следов падения не было. На этом всё могло бы закончиться, но несколько месяцев спустя в редакцию журнала «Советский экран» пришло письмо от женщины, представившейся Марией Николаевной Селивановой. Она писала, что её брат Лев Баранов, входивший в ту самую съёмочную группу, якобы отправил ей перед выездом фотографию неизвестного мужского силуэта с подписью: «Встретили его у капища. Он не говорил, но мы всё поняли». Редакция не ответила. Письмо сохранилось в архиве, позже оно было изъято сотрудниками отдела .
Весна 1966 года в Москве выдалась затяжной и снежной. Казалось, сама природа тянула время, не давая оттаять земле после того, что случилось в Алтайском крае. Но официально об этом не говорили. Столичные чиновники занялись другим. Внутреннее расследование по линии кинематографии перешло в руки подгруппы технического отдела «Госкино», куда вошли люди, несклонные к домыслам. Среди них был Михаил Ильич Дорофеев, заместитель начальника отдела по безопасности экспедиций, человек строгий, служивший ещё в довоенной разведке.
По его настоянию была сформирована вторая группа, неофициальная, с задачей проверить всё на месте заново. Они должны были выехать инкогнито, не афишируя связь со студией, под видом сотрудников краевого архива. Состав группы подобрался разношёрстный: архивист-историк Анатолий Оверьянов, геолог Валентин Чехов, радист бывшей части связи Семён Рачков и лаборант биофизической лаборатории Галина Капустина. Все они были командированы в Язово, где должна была начаться их самостоятельная работа 24 марта, спустя ровно месяц после исчезновения кинематографистов.
Группа прибыла в село Язово. Встретила их так же, как и в предыдущем отчёте: вымершие улицы, ветренная тишина, подозрительные взгляды местных. Здесь знали, здесь чувствовали, что случилось что-то неестественное. Местные не разговаривали понапрасну. Даже вино не раскрепощало языков. Пили молча. Старики крестились при слове «столп» и никто не хотел быть проводником. Только один человек согласился: Пётр Алексеевич Щедров, бывший учитель, спившийся и живший один на отшибе.
Он не раз говорил, что там водятся не духи, а что-то иное, которое человеку знать не положено. Но пошёл за бутылку самогона и банку сгущённого молока. Пётр хрипло посмеивался, говорил, что в горах давно творится что-то странное, но никто не верит, пока сам не услышит, как земля под тобой дышит. Эти слова тогда пропустили мимо ушей. А зря. Группа двинулась пешком. С собой: палатки, измерительная аппаратура, компас, геологические инструменты, ручной радиопередатчик Р-105, одна переносная камера и фотоустройство «ФЭД-2». Главная цель — не искать людей, а выяснить, что могло стать причиной исчезновения.
От холода на этот раз пострадали меньше. Ранняя весна, ветер уже не пронизывал кости. Но чем дальше они поднимались, тем отчётливее ощущалось давление. Не физическое, атмосферное нет. Именно психологическое. У каждого в голове будто просыпалась тревога. Безпричинная, липкая. Даже у Семёна, прошедшего Карелию и зону отчуждения в послевоенные годы, тряслись руки при установке антенны на третий день пути. Пётр Щедров внезапно исчез. Без крика, без шума. Просто вышел утром за водой и не вернулся. Его следы привели к обрыву, где над склоном колебалась хрупкая сосна. Но ни тела, ни признаков падения не нашли. Осталась только его фляга, аккуратно поставленная на камень. Это выбило группу из равновесия, но назад идти было дольше, чем вперёд. И они решили продолжить путь.
27 марта они достигли урочища «Чёртов столб». Место действительно оправдывало своё название: гладкое каменистое плато, окружённое естественными скальными стенами. На вершине стоял выступ, как огромный клык, торчащий в небо. Его называли «столбом». Воздух здесь был сухим, резким, почти без запаха. Ни птиц, ни насекомых. Только ветер, свистевший сквозь каменные зубья, как будто стон. Первые замеры не дали результатов. Никаких отклонений магнитного поля. Радиационный фон в пределах нормы.
Но в ночь на 28 марта Чехов сообщил, что слышал звуки, будто стук шагов по камням. Двухударный ритм, будто кто-то ходит босиком. Он не поверил себе, вышел с фонарём. Камни. Тишина. Но в дневнике он записал: «Эти звуки были ближе, чем я мог предположить. И не животное это точно. Слишком размеренно. Слишком человечески». Тем же утром Рачков заметил, что прибор связи греется, хотя он был выключен.
Он снял крышку. Внутри обугленная катушка. Прибор был новым, доставка из склада в Томске. Никаких признаков заводского брака. Позже выяснилось, что и вторая антенна, запасная, дала сильную наводку при включении. Это означало только одно: либо в районе действовало сильное электромагнитное излучение, либо... Либо кто-то воздействовал извне. Но кем? Как? Эти вопросы остались без ответа.
Галина Капустина тем временем собирала образцы почвы. В одном из карманов скального уступа она обнаружила обугленные кости. Нечеловеческие по форме и размеру. Вероятно, принадлежали козе или мелкому рогатому скоту. Но степень обугливания была неестественной. Как будто мясо не горело, а испарилось. Волокна серые, хрупкие, с характерным запахом озона. При том, что следов огня не было вообще. Позже в лагере между участниками произошёл конфликт.
Оверьянов настаивал на возвращении. Галина — на продолжении исследований. Чехов — на попытках взобраться на «столб». Аргументы звучали резкие, даже грубые. Они кричали. Но внезапно всё оборвалось. Все четверо одновременно замолчали, потому что услышали звук на грани слуха. Не вой, не рёв. Агул, как от работающего на пределе генератора. Только из-под земли. Он длился не больше минуты, потом исчез. Ни один из участников не пошевелился. Их лица побледнели, глаза — как у животных, поймавших запах хищника.
На следующее утро Оверьянов не проснулся. Его тело было целым, лежал как будто уснул. Лицо спокойное. Пульса нет. Галина сделала записи: кожа тёплая, но холод быстро нарастает. Зрачки расширены. Причина смерти не ясна. Ни судорог, ни пены. Просто остановка. Связи не было. Рачков попробовал включить передатчик. Прибор сгорел при запуске. Чехов вырвал страницы из дневника Оверьянова и сжёг их.
Говорил, что ему это приснилось. Заранее они решили уходить немедленно. Сложили лагерь. Но при спуске наткнулись на нечто, что добило их веру в реальность. На отвесной скале кто-то оставил надпись: «Кириллицей. Чётко. Ровно. Без краски. Как будто процарапали острым предметом. Надпись гласила: «Не входите туда, где тишина слышит». Эту надпись они сфотографировали. Плёнка осталась цела. Её приобщили к внутреннему делу после возвращения из экспедиции.
Все участники второй группы были опрошены по отдельности. У всех начались проблемы со сном, галлюцинации, нарушение памяти. Через месяц Чехов исчез в Калужской области, не вернулся с обхода на работе. Галина уехала в Тюмень, где вскоре была госпитализирована с острым психическим расстройством. Оставался один Семён Рачков.
Он прожил ещё 2 года, потом умер от инфаркта, оставив записку: «Мы там не одни. Но они-то не люди». С середины апреля шестидесятошестого года дело по группе кинематографистов было формально закрыто. Запись в журнале внутреннего контроля номер 43 гласила: «Исход дела не установлен. Потери понесены, но состав не выявлен». Это была форма — бюрократический щит от вопросов, на которые никто не хотел отвечать.
Тем временем в закрытом докладе, направленном в Главное управление КГБ по Сибири, фигурировало другое указание: считать объект небезопасным. Контакт с местным населением ограничить. Отчуждение территории временное до получения экспертного заключения. Однако сдать дело в архив оказалось невозможно. Вскоре начались аномальные сообщения от независимых наблюдателей. Первой была телеграмма из Барнаула от начальника геологической партии Петра Гнатовича Шварцева.
Он сообщал о самопроизвольных отказах компасов, полевых сейсмометров и перегреве магнито-разведочного оборудования на границе Кошагачского района. Ниже шла строка: «Эффект прерывистый. Ночью обостряется. Звук-то глухой, будто камень катится внутри скалы». Вторым стало сообщение пилота гражданской авиации Михаила Бражникова. Во время полёта по маршруту Семипалатинск — Горноалтайск его экипаж наблюдал необычное свечение над горным массивом. Высота более 3.000 м. Цвет тёмно-голубой, как глухой фосфор. Время наблюдения 5 минут. Аппаратура зафиксировала отклонение высотомера. После посадки самолёт признали технически исправным. Пилот записал в рапорте: «Такого не может быть, и всё же это было».
Сотрудники управления решили подключить институт геофизики Сибирского отделения АН СССР. Летом в регион выехала третья, уже полунаучная экспедиция. Официально — исследование тектонической активности в районе Алтая. Неофициально — поиск источника аномалий, зафиксированных в урочище «Столб». Руководил группой профессор Евгений Павлович Нурдинов, специалист по глубинной сейсмике и давний оппонент теорий о геоакустических ловушках, вызывающих массовые психозы. Именно он настоял на применении глубинных магнитометров и геоакустических датчиков советского образца ГАЗ-2.
Экспедиция базировалась в 100 километрах от Язова. Всё, что касалось точки исчезновения, тщательно скрывалось. В состав вошли геолог Борис Анатольевич Леонов, а также молодая физик-экспериментатор Инна Шальская, работавшая до этого в институтах под Новосибирском. Шальская вела закрытый полевой дневник. Позднее он был изъят, но одна копия, по неподтверждённым данным, осталась в архиве её семьи.
Из её записей: на третий день у основания хребта прибор выдал несанкционированный разряд. Сначала подумали: «Гроза». Но небо было чистым. Через 15 минут на юго-западной гряде услышали характерный низкочастотный гул. Шум не резонировал. Ни одно животное не реагировало. Это неправильно. Гул был, но не касался материи. Далее она упоминала, что Леонов утверждал: «У него трепещет правая рука каждый раз, когда они приближаются к каменному плато». Сначала это расценили как результат старой травмы.
Но при снятии электрической активности кожи (экспериментальный прибор был с собой) зафиксировали необычные всплески альфа-ритмов. Такие показатели возможны лишь при глубоком трансе или страхе. На пятый день они добрались до «столба». С вершины открывался мёртвый вид: серые склоны, иссохшие ели, мхи, чёрная скальная порода, будто обугленная от жара. Леонов первым заметил, что здесь отсутствуют мхи на камнях. Даже в тени, где по всем ботаническим параметрам они должны быть. В почве не оказалось живых микроорганизмов. «Стерильность» — это слово прозвучало впервые. Шальская записала: «Такое чувство, будто кто-то соскоблил верхний слой реальности».
На следующую ночь произошло нечто, что позже исключили из всех отчётов. Сработал геоакустический датчик. Импульс длиной в 14 секунд. Невозможно. Такие сигналы наблюдали только при подземных взрывах. Но анализ грунта не показал ни малейших следов сейсмического воздействия. Самое странное: на плёнке, записанной с видеокамеры наблюдения, было зафиксировано движение.
Камера начала вращаться. Механизм был механическим, и такого быть не могло. Она повернулась и застыла, зафиксировав фигуру. Это был человек. Фигура человеческая, чёткая, тёмная, стоящая прямо посреди плато, спиной к камере, без движения. Но спустя 3 секунды изображение потекло, помехи, распад контрастов. Когда плёнку прокрутили снова, фигура исчезла. Так же бесшумно, как появилась.
Профессор Нурдинов отказался признавать это за факт. Он приписал всё оптическим искажениям. Но уже на следующий день он приказал свернуть лагерь. Официальное объяснение: технические неполадки. Неофициально в его голосе был страх. После возвращения он подал в отставку и больше не появлялся в научной среде.
Инна Шальская исчезла в том же году. Официальная версия: утонула во время экспедиции на Байкал. Тела не нашли. Семья утверждала, что перед поездкой она сжигала все документы и рукописи. Только часть дневника уцелела, переданная через старого коллегу. В нём последняя запись: «Они не живые, но и не мёртвые. Что-то между. И оно не уходит. Оно ждёт». После этого район «столба» был официально объявлен закрытым.