Илья стоял у кромки леса. В руках держал свою деревянную лошадку, крепко, обеими ладонями. Он не помнил, как попал сюда. Просто шёл. А теперь стоял. В груди было спокойно. В теле — ни страха, ни жара. Только ожидание.
Из-за кустов слышалась песня. Женский голос, негромкий.
Он двинулся к звуку. Лошадка все еще при нем. Он шёл через сухую траву, через узкую тропку. Песня становилась ближе.
Женщина сидела на старом бревне у ручья. Платок на голове. Сарафан лёгкий, тёмный. Живот выпирал, тяжёлый, уже заметный. В руках она перебирала траву — ломала, нюхала, выбрасывала. На лице — усталость. И что-то ещё — отстранённость.
Он вышел на открытое место. Шагнул ещё — шумел. Она обернулась.
Взгляд был прямой. Она не испугалась, не закричала. Только выпрямилась, положила ладони на живот.
— Ты чей? — спросила тихо. Голос хриплый, из глубины груди.
— Я… Илья.
Она чуть нахмурилась. Губы шевельнулись, но слов не было. Ребёнок внутри пошевелился — отчётливо. Она сжала пальцы.
— А как ты сюда попал?
— Я проснулся. Тут. Ты пела.
Она кивнула, медленно. Рука скользнула по животу.
— Ты откуда?
— Из избы. Папа дрова рубит. Мы с ним вдвоём.
— А мама?
Он помолчал.
— Умерла.
Женщина выдохнула. Не удивлённо. Так, будто знала, что услышит это. Хотя сама не понимала, почему.
— А малыша как назовёшь? — спросил он.
Она прищурилась.
— Не знаю ещё. Может… Илья.
Он сел рядом. Ничего не сказал. Просто сел, аккуратно, не касаясь её. Деревянную лошадку положил на колени. Смотрел в траву.
Она не смотрела на него, но чувствовала. Что-то в нём тянуло, как будто запах или знакомое движение. Невозможно, но близко. Она чувствовала в нём — своё. Не умом, телом.
— Ты странный, — сказала она.
— Я просто пришёл.
— Зачем?
— Чтобы увидеть.
— Кого?
Он поднял голову.
— Тебя.
Она не успела ничего сказать.
Птицы смолкли. Лес замер. Ни одного звука. Ветви не качались. Ветер исчез.
Она насторожилась, встала. Одна ладонь легла на живот, вторая — сжалась в кулак. Лицо стало напряжённым. Она оглянулась.
Илья обернулся первым.
Из леса вышло оно.
Высокое. Серое. Медленно. Просто оказалось на краю поляны, между двумя деревьями. Мех мокрый у плеч, глаза — тёмные, без зрачков. Не ярость. Не интерес. Просто взгляд.
Она отпрянула, инстинктивно прикрыла живот.
Он встал.
— Не бойся, — сказал спокойно.
— Кто это?
— Он… меня зовёт. Обратно.
— Ты не пойдёшь, с этим чудовищем — сказала она, быстро, решительно.
Он посмотрел на неё — внимательно. Как взрослый. Долго. Глаза были тёплые, но внутри них — что-то тяжёлое.
— Я люблю тебя мам….
Она сделала шаг к нему.
Он кивнул.
— Мы скоро увидимся. Я буду обнимать тебя и трепать по волосам…
И тогда она поняла. Почувствовала. Не разумом. Сердцем.
Это он. Её мальчик. Только ещё не родился. Но уже был. Уже дышал.
— Постой… — прошептала.
Существо подошло. Молча. Положило широкую ладонь ему на плечо. Он не сопротивлялся.
Они пошли. За край поляны. Там, где между деревьями торчала старая арка из мха и камня, наполовину провалившаяся в землю. Он шагнул в неё — и исчез. Без вспышки, без звука. Просто стал частью воздуха.
Женщина стояла посреди поляны. Руки лежали на животе. Дышала тяжело. Лицо побледнело. Она села обратно на бревно. Наклонилась вперёд, уставилась в землю. Платок сполз, волосы взмокшие прилипли к виску.
Она молчала. Долго.
И потом снова запела.
Но теперь — не для себя. Для него. Который ещё внутри. И который всё уже знает.
***********************
Осень ещё не пахла снегом, но трава уже пожухла, и воздух становился резче к вечеру. Сухие листья шуршали под ногами, словно кто-то всё время шёл рядом. Над лесом тянулся дым — печь топили с утра, а вокруг избы ветер гнал жёлтые клочья листвы по земле.
Алексей сидел у крыльца, склонившись над чуркой. В руках у него был нож, сучковатый кусок липы и терпение. Снимал стружку за стружкой — не спеша, точно, привычно. Вокруг валялись обломки: куски старых досок, щепки, сухие ветки.
Илья сидел напротив, на перевёрнутом вёдре. Болтал ногами, следил за каждым движением отца. В руке держал маленький обрубок — пробовал точить сам, но только уродовал.
— А у неё были кудри? — спросил он вдруг.
Алексей не оторвал взгляда от дерева.
— Были, — сказал после короткой паузы. — Мягкие.
— Я помню... Она смеялась, когда я по волосам щеткой бил.
— Не бил, а трепал.
Мальчик замолчал. Смотрел, как вырисовывается спина лошадки, как под ножом появляются округлые линии. Потом снова:
— А почему она… ну… тогда? — Он не договорил, но голос стал тише. — Рано?
Алексей медленно провёл пальцем по дереву, проверяя гладкость. Потом обернулся.
— Так бывает. Некоторые… болеют. — Он выдохнул. — А врачи — не боги.
— А мы не могли спасти?
— Мы были рядом. Это — главное.
Илья кивнул. Не понял до конца, но почувствовал, что спрашивать дальше не стоит. Смотрел, как отец отрезает лишнее, обтачивает морду, намечает уши.
— А эта будет бежать? — спросил он.
— Если захочешь, — ответил Алексей, — побежит.
— А когда ты вырежешь ей хвост?
— Сейчас.
Они молчали. Только шелест стружки. Лес позади избы шумел от ветра, иногда падала шишка, где-то каркала ворона. Но на крыльце было спокойно.
— Ты тоже когда-нибудь… — Илья снова замялся.
Алексей посмотрел на него — внимательно, прямо, без улыбки.
— Когда — это всегда когда-нибудь. Но не сейчас.
Мальчик сжал губы, кивнул. Понял: отец сказал правду. И этой правды хватит.
Алексей поднял уже почти готовую лошадку.
— На. Сам закрась. Уголь в сенях. Хочешь — глаза чёрные, хочешь — синие.
Мальчик взял игрушку двумя руками, будто это было что-то важное, как живое. Потом встал, обнял отца — неуверенно, быстро. Алексей, но положил ладонь ему на спину и крепко сжал. Один раз.
Потом оба замолчали. И каждый думал своё, но в этом молчании было больше, чем в любой беседе.
*****************************
Утро пришло медленно. Сквозь щели в окнах избы ещё сочился слабый дым вчерашней печки, и иней на подоконнике трещал, когда солнце поднималось над деревьями. Лес стоял неподвижно — ни птицы, ни шороха. Только топор — глухой, тяжелый звук.
Алексей рубил дрова за избой. Шапку надвинул глубже, чтобы не дуло за ворот, рукавицы уже промокли от снега и пота. Сухая ель легко поддавалась. Он не торопился. Работал равномерно, как всегда, аккуратно складывая поленья в штабель. Брови сведены, лицо молчаливое, заросшее, с выцветшим шрамом через правую щеку.
Мальчик сидел у тропы — неподалёку, чтобы видно было. В снегу, опершись коленками, двигал маленькую деревянную лошадку, что Алексей вырезал ему осенью. Время от времени цокал языком, как будто та бежала. Нос красный, пальцы забнут— перчатки лежали рядом, забытые.
— Илья, — негромко сказал Алексей, выпрямившись. — Надень. Хватит голыми руками.
Мальчик что-то пробормотал и, не оглядываясь, натянул перчатки — через силу, как по привычке, словно знал, что отец всё равно посмотрит. Алексей отвернулся и поднял новое полено.
Дом стоял немного в стороне — тёмный, низкий, со смолистыми брёвнами. За окном, под белой тряпочкой, висела икона, а под ней — выцветший портрет женщины. На оборке рамки осела пыль. Алексей мимоходом взглянул — будто проверял, всё ли на месте. Рядом на гвозде висел женский платок.
— Не забыл, — сказал он полушёпотом. Слова были почти беззвучны, обращённые не к ней, а к себе. Тёплый пар ушёл в воздух.
Он положил топор в поленницу, снял рукавицы, отряхнул снег. Вошёл в избу.
Внутри было тихо, пахло нагаром, сухими травами и старым деревом. Он снял тулуп, подошёл к плите, подкинул пару щепок в живот печки, повернулся к столу. Полотенце было брошено кое-как. Он поправил. Потом взял чашку, поставил на стол, оглянулся — без спешки, — и снова вышел.
Ильи не было.
Алексей остановился, как будто воздух потяжелел надавив на грудь. Секунда. Другая. Его глаза чуть прищурились, будто он вглядывался в нечто невидимое. Потом он медленно сошёл со ступенек, подошёл к месту, где ребёнок играл. Снег примят. Следы — свежие, мелкие, беспорядочные. И одна полоса — лошадка оставила за собой.
Он прошёл дальше. Снег уже нетронутый.
Глаза его снова задержались на следах. Дыхание стало редким. Он чуть склонился, присел, посмотрел ближе. На тропе две линии: сначала игра, потом — как будто шаг ускорился. Не бег, но уверенное удаление.
Вернулся в дом.
Молча подошёл к стене избы, снял ружьё. Проверил. Повесил через плечо. Накинул тулуп и направился в лес.
За спиной дверь осталась приоткрытой. В доме было тепло, но теперь казалось, что холод нарастает с каждой минутой. На портрете женщина смотрела ровно, без выражения, как и всегда.
И тишина снова заняла всё вокруг.
*******************
Сквозь тайгу идти было непросто — солнце в зените, но под деревьями тускло, как в подвале. Лучи пробиваются редкими пятнами между ветвями, бросают пятна на снег, словно следы костра, давно остывшего. Алексей шёл, не торопясь, пригибаясь, всматриваясь в землю. Ружье висело за спиной, рука тянулась к нему каждый раз, когда что-то менялось в звуке, в ощущении, в воздухе.
Следы шли почти прямо, петляя совсем немного, как будто ребёнок не просто шёл — его влекло. Мелкие, глубокие отпечатки. Алексей прищурился. Снег везде был рыхлый, но там, где ступал мальчик, он будто вминался глубже. Неестественно глубже. Он остановился, присел, провёл пальцами по краю одного следа. Снег ещё мягкий. Не успел подмерзнуть. Это было совсем недавно.
Он встал, сделал шаг — и замер.
Следы дальше были другими.
Уже не детские. Не человеческие. Они словно вырастали из старых — одна нога ещё маленькая, а следующая... вытянутая, странной формы. Алексей наклонился, присел, глянул сбоку. След глубокий, будто наступал кто-то весом в центнер. Форма неровная — два вытянутых отпечатка, как пальцы, в стороны. А третий… сбоку, под странным углом. Почти как у лягушки, только слишком крупный и сдавленный.
Он молча опустился на одно колено, снял перчатку. Провёл ладонью по снегу. Влажный, рыхлый. Ещё не начал подмерзать. Значит, след совсем свежий. Ему не хотелось это признавать, но это существо шло впереди всего на десяток минут. Может, меньше.
Он встал, глянул вверх. Впереди начинались склоны. Каменистый подъём, между деревьями — пятна мха, голые лиственницы, местами стволы, ободранные вровень с человеческим ростом. Там, где кончалась тропа, начиналась тишина — не просто лесная, а давящая, ждущая. Ветви мёртво висят, как будто приросли. Ни ветерка, ни птицы. Даже не скрипнет ветка.
Алексей плюнул в снег.
Молча перехватил ружье, обхватил его ладонью. Ремень натянул покрепче через грудь. Он не знал, что ищет — сына или то, что увело его. Но назад не было пути.
Вышел на тропу, что вела в сторону скал, и пошёл. Снег трещал под ногами — не громко, но ясно. Кажется, даже громче, чем надо. И с каждым шагом лес казался другим. Не знакомым. Не своим.
**********************
Илья не помнил, как оказался здесь. Он шёл за светом — не солнечным, а будто от снега, от самого воздуха. Лес больше не казался лесом. Деревья стояли неправильно: кривые, как будто смотрели вниз. Ветки берез и ив опущены, словно мокрые волосы. Тропинка закончилась, а он продолжал идти.
Он не чувствовал пальцев. Сначала в руках, потом в ногах. Было не больно, просто странно. Он споткнулся о корягу, упал. Потом чьи-то руки. Они не были как у людей — грубые, шероховатые. Он хотел закричать, но не смог. Голос будто замёрз внутри.
Его не тащили, несли. Тело раскачивалось, как у куклы. Он видел лишь небо — серое, с выцветшими пятнами облаков. Потом скалы. Высокие, чёрные, с прожилками льда. Откуда-то сверху капало. Где-то внутри крикнула птица — один раз. Резко. Потом снова тишина.
Потом — темнота. Каменные своды нависали. Запах — земли, гнили, мокрого меха. Снежный человек шагал не торопясь, будто знал дорогу. Иногда замирал, прислушивался, но ничего не менялось. Только глубже, только тише. Ни эха, ни звуков снаружи.
Пещера не была узкой. Наоборот — просторной, но давящей холодом. Потолок терялся в тенях. Где-то внутри теплилось мутное свечение — как будто мох, пропитанный влагой, светился сам. Ни огня, ни тепла.
Существо аккуратно опустило мальчика на камень, обросший серым лишайником. Село напротив. Просто смотрело. Долго.
Илья медленно выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал. Он сглотнул. Лошадка всё ещё была у него в руках.
Он поднял голову — и увидел глаза.
Они были большими, как у коровы, но глубже. В них не было злобы. Не было и доброты. Только что-то вроде вопроса. Или даже не вопроса — просто внимание.
И тогда он спросил:
— Ты... кто? — голос мальчика тонкий, чуть дрожит. Он сжимает в руках деревянную лошадку, прижимает к груди.
Существо стоит в нескольких шагах, почти сливается с тенями. Глаза у него без зрачков, тускло отсвечивают.
— Не бой, — звучит глухо. Не "не бойся", а именно "не бой". Голос как будто внутри головы, но и снаружи тоже — сразу в двух местах.
Мальчик сжимается, но не бежит.
— Где папа?
— Далеко.
Пауза. Существо опускает голову чуть ниже, движения вялые, как будто оно не уверено.
— Холод... ты мерзнешь.
— Я... не хочу туда. Мама сказала не уходить. — Он глотает, руки мелко дрожат.
— Мама — нет.
— Она... умерла. — Он не понимает, откуда существо знает. — А ты... зверь?
Существо не отвечает сразу. Только чуть покачивается.
— Не зверь. Старый. Был.
— Ты... большой. У тебя... нет одежды.
— Не ношу.
Мальчик смотрит вниз, на снег — босые пальцы уже красные, но оно не замечает. Потом снова поднимает взгляд:
— Ты меня съешь?
— Нет. Ты — один. Один — не вкусно.
Фраза сказана без злобы. Как будто объяснение. Как будто это правило.
Мальчик медленно пятится. Снежинка садится ему на щёку, тает.
— Мне холодно...
— Можно уйти. Туда — тепло.
— Где?
Существо не показывает рукой. Просто глядит в сторону скал.
— Там — старое. Без боли.
Илья не понимает. Но чувствует, как внутри поднимается страх. Не резкий, а вязкий. Он делает шаг назад.
— Я не хочу туда...
Существо склоняет голову. Медленно. Почти с сожалением.
— Не уйдёшь сам — уведу тебя.
Тишина. Мальчик делает ещё шаг назад. И вдруг:
— Папа найдёт меня.
Пауза. Долгая. Потом:
— Папа шёл. Папа не шёл. Папа шёл. — существо как будто не может решить. Или не знает, в каком времени это происходит.
Илья сжимает лошадку крепче. И шепчет:
— Он уже рядом.
Существо замирает.
**************
Тёплая влага сочилась с каменных стен. Где-то в глубине слышался глухой, тянущийся капель — будто капли падали не на камень, а в бездну. В пещере не было ветра, не было жизни, но от стен веяло сыростью, будто она дышит.
Существо молчало. Сидело. Смотрело. Его широкие плечи чуть колыхались при дыхании, мех влажный, местами тёмный от сырости. Потом оно встало — без рывка, медленно.
Оно подошло к мальчику и схватило его за запястье — не крепко, но так, чтобы тот не вырвался. Рука существа была грубой, тёплой, пахла травой и чем-то кислым, как у старых зверей.
— Куда?.. — спросил Илья, но ответа не было.
Его повели дальше, вглубь, мимо обломков камней, через просветы, где потолок спускался низко, и он инстинктивно пригибался. Становилось темнее, но глаза постепенно привыкали: здесь не было полной тьмы — стены светились, слабо, как если бы пыль в воздухе умела отдавать свет.
Они остановились у арки. Каменная, низкая, как будто не для человека. Поверхность покрыта зелёным мхом и странными, рваными линиями — будто кто-то царапал... Воздух дрожал возле неё. Там — за аркой — не было тьмы. Там был свет. Он шёл с той стороны, живой, тёплый, с запахом лета. Солнце там било по листве. И ветер. Был ветер. И запах — земляника, тёплый мёд, сырость лесной травы.
Существо наклонилось. Его морда почти у самого лица мальчика. Заговорило — негромко, сипло. Язык чужой, как будто не звуки, а давление в голове. Гортанные связки двигались неправильно, будто не для речи, но звук был — резкий, шершавый. Ритм чуждый, но в этих словах было что-то похожее на указание. Повеление.
Илья не понял ни слова, но ощутил смысл.
Она ждёт. Ты нужен. Время — не стена. Это было. Это будет.
Он не сказал «мама». Не сказал ничего. Просто стоял. Существо положило вторую лапу ему на плечо и подтолкнуло — мягко, но твёрдо. Мальчик шагнул.
Прошёл под аркой.
На вдохе — лес. Не камень. Земля под ногами — сухая, пыльная, тёплая. Над головой — синие пятна неба между зеленью. Лес шумел. Он жил. Листья трепетали, мошка звенела, и где-то вдали куковала кукушка. Всё было в движении, в звуке, в настоящем.
Он сделал ещё шаг.
И замер.
Где-то, совсем рядом, между деревьями — женский голос. Чистый, ровный, немного грустный. Напевала, как по привычке. Тихо, но с тем выражением, которое бывает только у тех, кто поёт не для кого-то, а для любви что носит под сердцем.
Там, за кустами, голос становился ближе.
Илья прижал лошадку к груди.
Шаг.
И ещё.
Он знал этот голос. Хоть и не слышал давно.
********************
Вход в пещеру был узким, обледенелым, как рассечённый шрам между скал. Снег почти не задерживался — ветер выгребал его до голой земли. Алексей стоял, прислушиваясь. Ружьё в руке, ствол вниз. Пальцы онемели, но железо чувствовалось — родное, холодное, надёжное.
Изнутри тянуло сырым, старым. Не гнилью — каменной тишиной. Ни капли. Ни эха. Лес остался где-то снаружи, выдохся, исчез.
Он шагнул внутрь.
Шёл согнувшись, головой задевая за капель на сводах. Свет от входа быстро остался позади, но стены здесь слабо отсвечивали — мох на них светился, как слабое дыхание. Под ногами стала появляться влага. Он ступил — и звук стал другим, вязким. Остановился.
Перед ним — мальчик.
Стоял босиком. В руках — его лошадка. Смотрел прямо. Ровно. Без страха.
— Илья, — выдохнул Алексей и шагнул к нему.
И тогда увидел.
Слева, в полутени, стояло оно.
Ростом выше человека. Мех в инее, морда широкая. Чёрные глаза — без зрачка, как две налитые капли смолы. Не злоба. Не жалость. Только внимание.
Свет от фосфоресцирующего мха бил сбоку — хватило, чтобы рассмотреть силуэт.
Алексей не испугался. Сердце сжалось ,стукнуло. Он поднял ружьё. Движение было отточенное. Мышцы помнили. Палец лёг на спуск.
Мальчик двинулся.
Встал между ним и существом. Раскинул руки, как мог, тонкие, дрожащие.
— Не надо! — сказал. — Оно меня не тронуло.
Алексей замер. Ствол дрожал чуть заметно. Тело хотело выстрелить. Всё внутри — требовало.
— Оно только показало, — тихо сказал Илья. — Маму.
Алексей стиснул зубы. Потом медленно опустил ружьё. Лицо стало каменным. Он не понимал, но верил.
Существо не двигалось. Только смотрело. Потом развернулось и пошло в глубь. Без звука. Ни топота, ни дыхания. Будто растворялось, врастало в стену.
Илья сделал шаг к отцу. Тот протянул руку, коснулся его лица — осторожно, как будто не верил. Потом притянул к себе, крепко, одной рукой. Мальчик прижался. Дышал — быстро.
— Пойдём, — глухо сказал Алексей. — Домой.
— Угу.
Они вышли наружу. Лес встретил их ветром, скрипом веток, звуком жизни. Следы тянулись по снегу — сначала два рядом, потом один чуть сзади. Пещера осталась позади — тёмная, беззвучная, как будто её и не было. В небе тянулись облака, и пахло дымом.
А это значило: изба недалеко. Скоро — дом.