Поминки были превосходными.
Над телом Петра Петровича (или Пьера, как звала его жена и наиболее близкие друзья) совершили все необходимые обряды, отвезли на кладбище и предали блестящий свежим лаком гроб с покойником земле.
После кладбища все близкие были приглашены на поминки в почти семейный ресторан, где коллеги Пьера обычно отмечали радостные и, — бывало всякое, это жизнь, — не очень радостные события.
Владелица ресторана мелькнула на заднем фоне в красиво подчёркивающем фигуру тёмном платье, кивнула собравшимся и деликатно исчезла за дверьми банкетного зала.
Стол накрыли на шестьдесят шесть персон, состав был отменный — весь топ-менеджмент, бывшие коллеги Пьера с жёнами, а для детей и их воспитателей предназначался соседний лофт за чёрными зеркальными дверями.
Позвали даже водителя Петра Петровича, Олежку, который тоже зачем-то пришёл с женой, простенькой и наивной провинциалкой. Они всего год как переехали в столицу, и многого пока не понимали в мире нормальных людей: например, жена Олежки совсем уж неуместно пришла с трёхлетней дочкой, которая заморских языков ещё не учила и не понимала, поэтому быть с остальными детьми приглашённых и их воспитателями не могла — пугалась.
Что делать, пришлось её так же приткнуть на детском креслице за общий стол, и это несколько разрушило стройный ансамбль рассадки. Как бы то ни было, Олежку ценили за его высококлассное вождение, преданность общему делу и однажды подтверждённое при следственных действиях умение держать язык за зубами, поэтому на молодую семью, сидящую рядом с руководительницей секретариата в дальнем конце стола, быстро перестали обращать внимание.
Заморские коньяки и виски были отменно выдержанными, чёрная икра к блинам — выше всяких похвал, прочий набор блюд соответствовал представлению самых утончённых гурманов о высокой кухне. Впрочем, это было обычным делом — иначе бы никто сюда не ходил, потому что ресторанов в столице хватало с избытком.
Не чокаясь, выпили по первой, второй и далее.
Говорили о том, как Петру Петровичу повезло — инфаркт во сне, быстрая и лёгкая смерть. Коллеги знали цену и покойному Пьеру, и друг другу: у всех на всех за долгие годы совместной работы накопилось столько компромата, что их отношения давно вышли за рамки корпоративной ненависти и стали почти что искренней дружбой.
еобщей любимицы — главного маркетолога, с которой у Пьера был роман.
Финдиректрису, сверкающую скромными многокаратными бриллиантами, вдова тоже было попыталась исключить из списка гостей по аналогичной причине, но тут уж её руки в дорогих дизайнерских браслетах, как говорится, оказались коротки — слишком уж важным элементом та была в структуре компании.
Выпитое раскрепостило гостей, и разговор с Пьера в какой-то момент плавно и натурально перетёк на дела насущные.
Женщины говорили о своих важных проблемах — пластической хирургии, воспитании детей, модах и поездках на экзотические острова; мужчины — о своих: планировании, кредитах, политике, корпоративных интригах и любовницах. Некоторые закурили, но система вентиляции работала безупречно, и дыма не ощущалось.
Внезапно двери в банкетный зал открылись, и сидящие за столом вздрогнули и побледнели так сильно, словно увидели призрак Пьера. Присутствующие мгновенно мобилизовались и выпрямились, потому что в дверях стоял не ожидаемый никем ШЕФ.
Все сразу задвигались и засуетились, откуда-то появилась хозяйка ресторана с тяжелым стулом в дрожащих руках, который поставили во главу стола.
Детское креслице немедленно убрали, Олежек толкнул жену в бок, та быстро подхватила на руки дочку, и рассадка была восстановлена. Все знали, что ШЕФ не терпел никакого нарушения пропорций (видя в нём проявление хаоса) почти так же, как когда его кто-нибудь перебивал. Впрочем, безумцев, перебивающих долгие пространные речи ШЕФА, в коллективе не было.
ШЕФУ налили его любимого. Он взял лафитник той самой рукой, которой несколько дней назад подписал приказ об увольнении Пьера, грузно встал (все упруго вскочили и вытянулись, как гвардейцы на параде), прокашлялся и прогмыкался.
— Гм, гм… Друзья! — начал он солидно и проникновенно, лаская взглядом то декольте вдовы, то бёдра финдиректрисы. — Я хочу выпить за дорогого всем нам Петра Петровича, нашего незабвенного Пьера, Петеньку, который…
И тут произошло нечто невозможное и неописуемое.
Маленькая дочка Олежки, которой строго-настрого наказали вести себя тихонько, уставшая от всех сложных впечатлений дня, вдруг тонким голоском сказала с другого конца стола:
— А бабушка в деревне говорила, что за умерших дядей и тётей надо не пить, а молиться. Вот так, — и она сложила ладошки, показывая как.
Помолчала и добавила как-то по-взрослому:
— Чтобы упокоились с миром.
Побледнели все и сразу.
Никто в этом мире (кроме случаев, когда звонили по селектору из администрации Самого Главного) не смел никогда перебивать ШЕФА, не понаслышке зная мощь и силу его гнева. А уж сказать, что ему делать и чего не делать…
Начальник и его племянник одновременно поняли, что их карьера закончена. Перед глазами жены племянника молнией промелькнула выскочившая откуда-то из глубин подсознания латинская фраза Sic transit gloria mundi, у руководителя безопасности от микроинсульта повело левую часть рта.
Остальным присутствующим было немного легче, потому что непосредственной вины по вертикали подчинения за ними не было, поэтому их небо просто свернулось до размера овчинки.
Позеленевший Олежек хлопнул дочку помертвелой рукой по губам, но это маленькое жертвоприношение было бесполезным, и все это понимали. Он знал, что сделает с ним охрана, когда его под руки выведут из-за стола и повезут в лес. Просить, умолять — это было бесполезно, и Олежек с ужасом осознал, что их разлука с Петром Петровичем была недолгой.
Дочка разрыдалась, жена Олежки подхватила её под мышки, порывисто вскочила из-за стола и стремглав выбежала вон.
Драматизм ситуации усугублялся тем, что никто не понимал, куда девать свой взор, поэтому все как-то внезапно и дружно выпили. Вышколенные официанты налили ещё, и все выпили снова.
На ШЕФА, лицо которого меняло цвета со свекольно-красного на индиго и обратно, никто не смотрел, потому что посмотреть было жутко. Слышали только, как он тоже выпил, повторил — и выпил опять.
Присутствующим, конечно, случалось бывать во многих экстраординарных ситуациях, но эта была самая экстраординарная из всех. Гробовая тишина повисла над банкетным залом.
Однако всё в жизни заканчивается. Закончилась и она.
— Гм, гм, — услышали собравшиеся такое знакомое и родное гмыканье — и на сердце у всех потеплело от невыразимой любви. Простил!
ШЕФ их простил! Оргвыводов не будет!
«Какое самообладание! Какая выдержка! Какой гигантский опыт и такт!» —
историю о произошедшем присутствующие передавали потом из уст в уста, не иначе как с пиететом, доходящим до благоговения.
Потом ШЕФ сказал всё, что хотел сказать, выпил ещё и уехал на блестящем лимузине в сверкающие горизонты своего прекрасного далёка, милостиво не посмотрев на Олежку — что было знаком высшего снисхождения.
Несколько человек, конечно, расстроилось, потому что за время кризиса уже представили, как занимают освободившиеся места Начальника и его племянника. Но в целом катарсис был настолько полным и мощным, что всем стало как-то не до мелочей будничных карьерных мыслей.
Счастливые и просветлённые, все пили шумно и весело.
Отыскали и вернули убежавшую Олежкину жену с дочкой.
Олежку демократично похлопывали по плечу, его жену обнимали (чуть дольше и сильнее, чем было бы надо), плачущей девочке совали в руки кто виноград, кто бутерброд с икрой — и всем стало свободно, легко и радостно.
Курили, смеялись, опять пили и закусывали, шутили и даже танцевали,
поэтому никто не заметил, как откуда-то через стену в зал прошёл невидимый никем Пётр Петрович — и бестелесной рукой вытер девочке слезинку, прежде чем навсегда покинуть этот прекрасный и счастливый корпоративный мир, полный гармонии, взаимного обожания и любви.
#writerromanov #писательроманов #Таллинскийветер