Я вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели, словно кровь вытекла из них навсегда. Дорога стелилась передо мной, как бесконечная змея, а в ушах раздавался голос матери. Она звонила трижды за последние два дня. Мать никогда не беспокоила по пустякам — ее голос дрожал, словно под ногами у нее разверзлась пропасть. «Оно вернулось, сынок», — сказала она. Эти слова въелись в мозг, как ржавые гвозди. Что вернулось? Что-то, связанное с отцом? С домом? Я не стал выпытывать по телефону. Бросил всё, взял отпуск, кинул в багажник сумку и поехал в деревню.
За окном машины мир медленно умирал. Сначала мелькали заправки, яркие вывески супермаркетов, аккуратные трассы. Потом проблемы посёлки — всё реже, всё беднее. Облупленные автобусные остановки, покосившиеся столбы, ржавые остовы машины, брошенные у обочин. Чем дальше, тем тяжелее стал воздух. Он густел, пропитывался сыростью, как сама земля дышала тоской. К вечеру, когда деревня уже маячила на горизонте, навигатор захлебнулся и умер. Дорога сузилась в серую щель, ведущую в никуда.
Я помнил эту деревню другую. В детстве она была зеленой. Дети носились на велосипедах, старики грелись на лавочках, собаки лаяли на прохожих. Теперь всё вымерло. Заброшенные дома пялились на меня заколоченными окнами. На огородах — ржавые теплицы, перевёрнутые корыта. Когда я свернул на главный выход, в машине скользнули взгляды. Два старика на крыльце застыли, как восковые фигуры, не сводившиеся со мной глазом. Женщина у колодца, завидев машину, схватила ведро и юркнула за калитку.
Яся остановилась дома. На крыльце, сгорбившись, стояла мать. За год после смерти отца она усохла, скукожилась, будто время высосало из ее жизни. Ей не было и шестидесяти, но выглядела она древнейшей старухой — лицо серое, глаза ввалились. Я вышел из машины, она шагнула к соглашению. «Ты приехал?» — голос дрожал, как осиновый лист. Я случился, улыбнуться, но хотел горло сдавил ком. Обнял ее твердость, чувствуя, как хрупкость ее костей. «Мам, что случилось?» Она отвела взгляд. «Потом, сынок. Проходи».
В доме пахло так же, как в детстве: легкими травами, печным дымом, чем-то приторно-сладким. Но стены были сжались, потолок нависал ниже. Я переступил порог, и меня накрыло — как будто я шагнул не в дом, а в могилу. «Мам, ты так и не сказала, что произошло». Она села за стол, сгорбившись, словно несла на плечах весь мир. «Побудь со мной, сынок. Хоть напоследок». Слово «напоследок» резануло, как ножом. «В смысле напоследок? Ты о чем?» Она молчала, теребя в руках платок, глядя в пустоту. Я решил, что поговорю с ней позже, когда она успокоится.
Весь день я был рядом. Ходил с ней в огород, хотя земля ещё не прогрелась для посадок. Мать брела между грядок, искала что-то, потерянное давным-давно. Я пошутил, предложил переехать в город, но она лишь грустно улыбнулась. Потом чинил забор, а она стояла рядом, теребя фартук, и в глазах ее блестели слезы. «Мам, ну что ты?» — пробормотал я, прижавшись к холодным доскам. «Всё ведь хорошо». Она сложилась, но ответить не успела — хлопнула калитка. Я обернулся. По дороге шла женщина в длинной юбке, закутанная в платок. Тётя Нина, соседка. В детстве она носила нам мёд. Сейчас она мельком взглянула на нас — глаза тревожные, губы шевельнулись, но она ничего не сказала и ускорила шаг.
«Мам, что здесь происходит?» — я нахмурился. Она будто не слышала. «Картошку надо перебрать. Пойдём». Весь день она была в тумане. Молчала, бормотала что-то, мыла посуду. Когда я в шутку закружил ее по кухне, она засмеялась, но тут же разрыдалась, уткнувшись мне в грудь. «Прости, сынок», — всхлипнула она. «Мам, да что с тобой?» Она не ответила. Я предложила переехать в город, но она отрезала: «Нет». «Почему?» Она долго молчала, потом посмотрела на меня так, что сзади пробежал холод. «Потому что я не могу».
Ночью я легок в своей старой комнате. Кровать казалась тесной, пахло деревом, шерстью, старыми книгами. Тишина была слишком густой, слишком живой. В городе ночью гудят машины, лают собаки. Здесь — ничего. Только скрипка досок на крыше, будто дом дышал во сне. Я провалился в дремоту, но среди ночи меня разбудил стук. Тихий, почти ласковый, в окне. Сердце ухнуло в грудь. Я сел, натянул плед на плечи. Ноги были как свинцовые. Подошёл к окну, приоткрыл штору. За стеклом — никто. Только темное пятно на стекле, вслед за маленькой пандемией. Я распахнул окно. Ночная сырость ударила в лицо. Луна освещала двор: старый колодец, ржавый велосипед, тени деревьев. Никого. Я прикрыл окно, но ощущение, что кто-то смотрит из-за забора, не отпустило.
Утром я нашёл следы. Босые, маленькие, несмотря на холод. Они тянулись от окна за забором, к дороге. «Дети баловались», — сказал я себе, но в деревне детей не было. Только старики. Я постарался выбросить это из головы, но рука на стекле загорелась в памяти, как клеймо.
День прошёл в вязком тумане. Я пытался заняться делами, но мысли вернулись в стук, к следам. Мать была странной, будто меня не заметила. Готовила обед, улыбнулась, но в глазах — пустота. После обеда я вышел во двор. Воздух стал тяжёлым, влажным. Туман стелился по земле, хотя утро небо было чистым. У соседнего дома на крыльце сидел старик, сгорбившись, глядя в землю. «Здравствуйте», — сказал я. Он не ответил, только шевелил губами, бормоча что-то. Я шагнул ближе. Старик поднял голову. Лицо серое, глаза красные. «Они пришли», — прошептал он. «Кто?» Он открылся и скользнул в дом.
К вечеру мать замкнулась. Я сидел у себя, листал старую книгу, но буквы расплывались. Ночью стук вернулся. Я сжал зубы, решив не реагировать. Но потом в доме раздались шаги — сверху, с чердака, и обычно, из подвала. Запах гари ударил в ноздри, едкий, удушающий. Я вскочил, кинулся к матери. Она сидела на кровати, раскачиваясь, глаза широко распахнуты, но взгляд стеклянный. «Мам, очнись!» — я встряхнул ее. Она вздрогнула, посмотрела на меня. «Они пришли», — прошептала она и рухнула мне в объятие, рыдая. «Я не хочу умирать, Господи, не хочу!»
«Кто пришёл, мам?» Она мотала голову, как бы отгоняя кошмар. Я уложил ее, дал валерьянки. Она уснула, а я лежал в темноте, глядя в потолок. Шаги, запах, стук — это не ее фантазия. Что-то здесь было. Настоящее.
Утром я пришел к деду Захару. Он знал всё о деревне. В детстве научил меня кататься на велосипеде, чинил удочки. Сейчас ему было за девяносто, но он всё ещё сидел на крыльце, покуривая. «Матери твоей тяжко», — сказал он, стряхивая пепель. «Ты знаешь, что с ней?» Он долго молчал. «Завтращина годовщины. Вот они и пришли». «Какая годовщина? Кто?» Захар даже не заговорил. Он спросил: «Помни ли я Вахрамеевых». Их дом сгорел двадцать лет назад. Ходили слухи, что мать дома была ведьмой. Говорили, она устроила пожар, заперла двери, не дала мужу и детям спастись. Кто-то считает это ритуалом, кто-то — безумием. Но после той ночи ее увидели. Каждые десять лет в годовщину она возвращалась. Забирала людей. Десять лет назад умерли многие. Теперь снова годовщина. «Она ищет жертву», — сказал Захар.
Я слушал, и холод разливался по венам. Это не байка. Захар говорил так, описывал ситуацию. Я вспомнил дом Вахрамеевых — на окраине деревни, в лесу. Ноги сами понесли меня туда. Я увидел ожидаем обугленные балки, заросли бурьяна. Но там была только пустая земля. Ни травы, ни камней. Только запах гари, резкий, удушающий. Я шагнул вперед. В траве темнело что-то. Кукла, истлевшая, с нитками вместо плоти. Один глаз-пуговица смотрела на меня. Я поднял ее, и тут услышал шорох. В нескольких шагах стояла женщина — худая, бледная, в длинном платье. Лицом я не видел, но ее голос, тихий и печальный, сказал: «Не трогай». Я замер. Она исчезла. Кукла обожгла руку, и я отбросил ее.
Я побежал обратно, задыхаясь от запаха гари. Деревня вымерла. Никого на улицах. Занавески дёргались за окнами, калитки скрипели, но дворы были пусты. Дед Захар стоял на крыльце, смотрел на меня, потом молча ушёл в дом, хлопнув дверью.
Дома пахло горем. Мать сиделка на кровати, сжимаемая платок. «Прости, сынок», — выдохнула она. «За что?» Она заговорила. Двадцать лет назад деревня боялась Вахрамееву. Шепталось, что она ведьма. Коровы дохли — она виновата. Дети болели — она. Страх гнил в людях, как плесень. Они перестали здороваться, дети боялись своих домов. А потом кто-то сказал, что ждать нельзя. Надо покончить с этим. «Мы сожгли их дом», — сказала мать. Они ждали ночи, лили керосина, подкладки солому. Стояли и смотрели, как огонь пожирает крышу. Вахрамеева билась в дверь, дети кричали. Их загнали обратно, как скот. «Мы думали, так будет безопасно», — голос матери дрожал. Она видела, как Вахрамеева закрывала детей, защищая от огня. Кто-то слышал, как она Шептала перед смертью. С тех пор ее видели. Она вернулась. Виновными.
Стук раздался снова — тяжёлый, с чердака, из подвала. Запах дыма наполнил дом. Мать встала, вытерла слезы. «Они не уйдут, сынок. Они пришли виновными». По деревне прокатился крик. Я бросился к окну. Дома пылали, огонь взмывал к небу. В багровом свете я увидел их — четыре тени. Мужчина, двое детей, женщина в длинном платье. Их лица были провалами, но взглядом я чувствовал кожу. Они шли, останавливались в домах, и стены вспыхивали, запирая людей внутри. Сосед колотил в дверь, его жена обернулась, но темная рука легла ей на плечо. Огонь поглотил их.
Наш дом горел. Пламя лизало стену, дым душил. «Мам, надо бежать!» Она стояла спокойно. «Беги, ты не виноват». Я потянул ее, но она вырвалась. «Я заслужила». Дверь распахнулась. На пороге была она — женщина. Ее взгляд знал все. Она взяла меня за руку. «Пошли». Невидимая сила вытолкнула меня вперед. Я обернулся. Мать стояла в центре огня, закрыла глаза. Спокойная.
Я смотрел, как горит деревня. Люди кричали, бились в двери, но их загоняли обратно, как когда-то Вахрамеевых. Потом ночь стала тёмной. Запах гари унес ветер. Остались только чёрные остовы земли. «Теперь всё кончено?» — спросил я в пустоту. Никто не. Я был один.