Доктор Шишков сидел в кабинете, похожем на склеп, выложенный кафелем цвета спекшейся крови. Воздух густел от запаха озона, формалина и чего-то невыразимо древнего, пыльного, будто из трещин в стенах сочилась сама Вневременная тоска. Перед ним, в кресле, напоминающем гинекологическое, но с пучками проводов вместо стремян, сидел Пациент. Не Иван Иванович, не Сергей Петрович. Просто – Пациент. Его глаза, мутные, как застоявшаяся лужа, бессмысленно уставились в потолок, где мерцала единственная, подернутая жирной пленкой, люминесцентная лампа.
«Сеанс Нейро-литургии начинается, – провозгласил Шишков голосом, лишенным всякой интонации, как скрип несмазанной двери в заброшенном доме. – Приготовьтесь к Причастию данными».
За спиной Пациента задвигались тени. Техники в промасленных халатах, лица которых были скрыты за щитками с узкими щелями для глаз, подались вперед. Их движения были отточенными, ритуальными. Один протянул к голове Пациента шлем, утыканный датчиками, похожими на стальные клепки гроба. Другой щелкнул тумблером на панели аппарата, напоминавшего гибрид церковного органа и печи крематория. Аппарат вздохнул, загудел низким, вибрирующим нытьем, заполнившим кабинет до краев.
«Святая Энцефалограмма, освяти хаос нашего вещества и сути его, – забормотал Шишков, глядя не на Пациента, а куда-то сквозь него, в самую сердцевину пустоты. – Сними пелены иллюзии с нейронов сих, да узрим Истину, что гложет мир изнутри».
Экран монитора, тускло мерцавший в углу, ожил. Зеленые, желтые, красные линии заплясали в безумном, лишенном всякого смысла танце. Это не были ритмы мозга. Это был хаос первозданной тьмы, записанный на языке биоэлектрических импульсов.
«Смотрите! – воскликнул один из техников, его голос сорвался в писк. – Альфа-ритмы... они... они формируют лик!»
На экране, среди хаотичных всплесков, на мгновение проступило нечто. Не лицо, а подобие лица. Искаженное, страдальческое, с пустыми глазницами и разинутым в беззвучном крике ртом. Оно было сложено не из плоти, а из самой сути страха, сплетенной из нервных разрядов. Оно смотрело на них из глубин Пациента.
Пациент вздрогнул. Из уголка его рта потекла слюна, густая, как масло. Его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла. Но глаза оставались пустыми. Смотрели в никуда. Или в самое нутро этого мира?
«Литургия продолжается! – рявкнул Шишков, стукнув костяшками пальцев по столу. – Подайте Сигнал пробуждения! Это лишь образ, порожденный квантовой пеной подсознания! Иллюзия!»
Техник дрожащей рукой повернул рубильник. Аппарат взревел. По проводам, вживленным в череп Пациента, рванул разряд. Не электрический. Нечто иное. Словно вскрыли канал в самую сердцевину бытия, где царит бессмыслица.
Пациент выгнулся в кресле дугой. Из его горла вырвался не крик, а хриплый, булькающий звук, похожий на слив воды в древней канализации. На экране хаос линий слился в сплошную, пульсирующую белизну. А потом погас. Совсем. Только мертвая, плоская линия, зловеще протянувшаяся через экран.
Тишина. Густая, как смола. Пахнущая разложением и озоном.
«Смерть мозга?» – прошептал техник, отшатнувшись.
Шишков подошел к Пациенту. Приложил холодные пальцы к его запястью. Ничего. Он наклонился, заглянул в те мутные глаза. И вздрогнул.
Глаза были все так же открыты. Все так же смотрели в потолок. Но в глубине зрачков, как в черных зеркалах бездны, Шишков увидел... отражение. Себя. Стоящего над Пациентом. Искаженного, чудовищно увеличенного, с лицом, застывшим в гримасе первобытного ужаса. А за его спиной, в этих крошечных черных зеркалах, копошились тени техников, но уже не людей, а каких-то бесформенных, шевелящихся сгустков тьмы.
«Это... не отражение...» – прохрипел Шишков, чувствуя, как холодный червь страха заползает ему в самое нутро, в ту самую точку, где, как он считал, обитал его разум.
Пациент медленно, с противным хрустом позвонков, повернул голову. Его пустые глаза теперь смотрели прямо на Шишкова. И губы, все еще блестящие слюной, растянулись в улыбку. Широкой, неестественной, до ушей. Улыбке идиота или того, кто увидел самую суть вещей и сломался.
«Нейро-литургия... завершена...» – прошептал Пациент. Голос был не его. Он звучал как скрежет падающих камней в глубине пещеры, как шелест высохших листьев на могиле. – «Вы... причастились... Данными пустоты...»
Шишков отпрянул. Он смотрел на мертвую линию на мониторе. На улыбающегося Пациента с глазами-безднами. На тени техников, которые вдруг замерли, став похожими на истуканов из запекшейся грязи.
Аппарат тихо шипел. Лампочки на его панели мигали случайно, бессмысленно. Как нейроны в умирающем мозге. Или как звезды в мертвой вселенной.
«Что... что мы узрели?» – выдавил из себя Шишков, обращаясь не к Пациенту, а к самому кабинету, к этой склепообразной коробке, ставшей храмом для их безумного ритуала.
Пациент лишь шире улыбнулся. В уголках его рта выступили капельки крови, густой и темной, как старая краска. Он медленно поднял руку, указав дрожащим, восковым пальцем сначала на Шишкова, потом на экран с мертвой линией, потом на тени техников, и, наконец, на свой собственный лоб.
«Вы узрели... что Истина – это не данные...» – проскрипел он. – «Истина... это сам ритуал... Нейро-литургия... Вечное служение... Пустоте... внутри... и... снаружи...»
Рука Пациента упала, как плеть. Улыбка застыла. Тело обмякло. Но глаза... глаза оставались открытыми. Черные, бездонные зеркала, отражающие кафельные стены цвета запекшейся крови, мерцающую лампу, бледное лицо доктора Шишкова и ужас, который теперь жил в нем навсегда. Ужас перед Нейро-литургией, которая не открыла Бога в мозге, а лишь подтвердила, что в самой сердцевине мысли, в самой основе ритуала познания, лежит НИЧТО. Активное, пожирающее, улыбающееся кровавой улыбкой идиота НИЧТО.
Техник-секретарь зачем-то перекрестился. Крестное знамение повисло в воздухе, неуместное и жалкое, как попытка освятить саму Бездну. Аппарат тихо выдохнул и замолк. Сеанс был окончен. Храм опустел. Остались только зеркала глаз, смотрящие в никуда, и вечный вопрос, гложущий теперь мозг самого Шишкова: кто здесь настоящий Пациент?