Выпуск #40/Часть 1: У мёртвых нет алиби | Криминальный нуар | в стиле Джеймса Хэдли Чейза - читать бесплатно онлайн

У мёртвых нет алиби | Криминальный нуар | в стиле Джеймса Хэдли Чейза

Добро пожаловать в мир жёсткого криминального нуара, где опасность скрывается за каждой дверью, а правда — это смертельно опасная роскошь. "У мёртвых нет алиби" — остросюжетная аудиокнига , созданная в лучших традициях Джеймса Хэдли Чейза. Частный детектив Вик Рено, циничный и выжженный жизнью, берётся за дело, которое должно было быть простым исчезновением… но быстро превращается в смертоносный водоворот лжи, шантажа, убийства и предательства.

____________

аудиокнига, нуар, детектив, частный детектив, криминальный роман, Джеймс Хэдли Чейз, остросюжетный детектив, американский нуар, pulp fiction, аудиокнига в стиле чейза, расследование, шантаж, убийство, интрига, криминальный сюжет, драматургия, криминальная история, аудиокнига детектив, аудиокнига нуар, аудиокнига на русском, Вик Рено, фатальная женщина, Лос-Анджелес 70-е, тёмный город, чёрный детектив, аудиокнига бесплатно, аудиокниги 2025

____________

Эпизод №1

Меня зовут Вик Рено.

Лос-Анджелес — город грёз, где каждую ночь мечты умирают в переулках с пустыми бутылками и окурками. Я не верю в мечты. Верю в наличные, виски и сигареты. А ещё в то, что если кто-то стучит в твою дверь после семи вечера — хорошего от этого ждать не стоит.

Офис мой — это дыра на втором этаже здания, которое обожает заплесневелую романтику старого Голливуда: кривые окна, пахнущие пылью жалюзи, и ковёр, который помнил больше трупов, чем мог признаться под присягой. На двери — табличка «Вик Рено, частный сыск». Над ней — слабая лампочка, будто сама раздумывает, стоит ли гореть или нет.

В тот вечер я наливал себе двойной бурбон, когда раздался стук каблуков. Не просто шаги — это были выстрелы. Каждый удар об пол отзывался эхом в груди. Дверь открылась, и она вошла. Женщина, которую Бог вырезал с особой злобой к мужскому спокойствию.

— Мистер Рено? — Голос как сигаретный дым: глубокий, бархатный, с ноткой беды.

— Если вы пришли за добрым словом, вам не сюда, — ответил я, не вставая.

Она усмехнулась, будто слышала это тысячу раз и каждый раз знала, что произойдёт дальше.

— Меня зовут Вивьен Грей. У меня для вас работа. Не слишком чистая, но, думаю, вы не из тех, кто носит белые перчатки.

Она села, закинув ногу на ногу. Каблук задрожал в воздухе, как приговор.

— Слушаю, мисс Грей, — я потянулся за сигаретой. — Только учтите, я беру наличными, без чеков и благодарностей.

— Руби, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Руби Грей. Моя сестра. Она исчезла три дня назад. Пела в клубе "Blue Orchid". Вышла после выступления — и пропала.

Она говорила спокойно, но пальцы её дрожали, когда она доставала сигарету из серебряного портсигара. Я протянул ей зажигалку. Огонь осветил лицо — безупречное, с изломанным прошлым. Такие лица не появляются случайно. Их лепит боль.

— Вы обратились в полицию?

Она хмыкнула, затянулась.

— Они сказали, что если взрослый человек исчезает, значит, он сам этого захотел. У них, видите ли, нет ресурсов. А я не могу просто сидеть и ждать.

Я кивнул. В этом городе, если ты не платишь, за тебя никто не станет искать. Особенно певичку из ночного клуба, пусть даже с голосом, как у ангела, спящего на игле.

— Что вы знаете о её последних днях?

— У неё был… кто-то. Мужчина. Она не называла имени. Только говорила, что он "опасный и красивый". Не так много, но она светилась. А потом вдруг — исчезла. Телефон отключён. В клубе сказали, что она просто ушла. И всё.

Я потянулся за блокнотом.

— Клуб "Blue Orchid", говорите? В центре?

— На пересечении Седьмой и Брукс. Чёрный вход охраняют два бугая, как будто там спрятан Кеннеди. Вам туда стоит зайти первым.

Она встала, бросила на стол фотографию. Руби — блондинка с глазами, в которых плавилась вина. На снимке она улыбалась. Но в улыбке было что-то странное — будто знала, что её ищут, уже мертвыми глазами.

— Это всё? — спросил я.

— Пока да. Остальное — ваше дело.

Она подошла к двери, и я заметил на её шее крошечное тату — нота с каплей крови. Деталь, что говорит больше, чем любые слова.

— Мисс Грей, — окликнул я. — А если она не пропала, а сбежала?

Она обернулась, глянула с прищуром.

— Значит, вы найдете её первой. А это лучше, чем если её найдёт кто-то другой.

Дверь захлопнулась. Её шаги растворились в ночи. Я остался с фотографией, бутылкой и ощущением, что вляпался в историю, которая начнёт пахнуть трупами ещё до утра. «Blue Orchid» — заведение не для романтиков. Узкий неон над дверью, запах дешёвого алкоголя и тел, уставших от танцев, и музыка, которая звучит так, словно каждую ноту кто-то выцарапывает лезвием.

Я зашёл как старый клиент. В таких местах не задают вопросов, если у тебя уверенный шаг и взгляд, говорящий, что ты знаешь, где болит. Бармен смотрел сквозь меня, охранник изучал мои руки, будто считал кости. Но ни тот, ни другой не заговорили.

Я подошёл к стойке, заказал бурбон. Рядом устроился парень в блестящей рубашке, с наушниками на шее — диджей. Он смотрел на зал с равнодушием повара, который больше не пробует еду.

— Джино, — сказал я, — знаю, ты видел Руби. Грей. Блонди с голосом Ширли Бэсси и характером урагана.

Он дернулся. Этого хватило.

— Она уехала, — бросил он.

— Одна?

— Села в чёрный «Бьюик». С тонированными окнами. Я видел. Водитель не выходил. Просто открыл дверь, она села — и всё.

— Номер запомнил?

Он покачал головой.

— Нет. Но музыка была громкая, я не всё слышал. А потом — исчезла.

— С кем она встречалась в клубе?

Джино замолчал. Я бросил на стойку двадцатку.

— Бывший боксёр, зовут Кулак. Часто приходил. Сидел в углу, пил "Джек", не улыбался. Но Руби ему улыбалась. Это было видно.

Я кивнул.

— Спасибо, Джино.

Он не ответил. Я вышел в ночь. В Лос-Анджелесе воздух пах гарью и деньгами. И этот запах вёл меня к следующей точке маршрута. Кулак. Бывший боец. Возможно, нынешняя угроза. Возможно, просто влюблённый идиот. Я узнаю.

Но внутри всё уже закрутилось.

Женщина с лицом беды, исчезнувшая певица, диджей, говорящий шёпотом, и чёрный «Бьюик» — символ, за которым всегда тянется кровь.

Мир снова качнулся, и я шагнул вглубь.

Эпизод №2

На следующий день Лос-Анджелес проснулся с похмельем. Пыль висела в воздухе, как в дешёвом кабаре — густая, липкая, с запахом жженого кофе и несбывшихся желаний. Я выпил чёрный, без сахара, и выкурил сигарету, глядя в мутное окно. На столе всё ещё лежала фотография Руби Грей — та самая улыбка, как занавес перед сценой, где вот-вот выстрелят.

Клуб «Blue Orchid» находился в старом здании с облупившейся лепниной, где некогда жила джазовая слава. Теперь здесь торговали сексом и одиночеством, разлитым в коктейли и пропущенным через слабую музыку.

Я подъехал на своей «Шеви» и припарковался у чёрного входа. День ещё не скатился в вечер, но внутри уже слышались глухие аккорды, будто кто-то проигрывал кассету с концами чужих жизней. У входа стоял парень с руками, как кувалды, и взглядом, в котором читалось: «Уходи, пока ещё можешь».

— Ищу Руби, — сказал я, подходя ближе. — Говорят, она здесь работала.

— Говорят, и я был губернатором, — проворчал он, не сдвинувшись с места.

— А теперь ты сторожишь задний проход. У всех падения разные, дружище.

Он только сузил глаза.

— Свали, частник. Тут не поют для таких, как ты.

Я протянул визитку. Он не взял.

— Значит, сам найду, — сказал я и пошёл вдоль стены. Там была дверь для персонала — я знал такие: слабый замок, облупившаяся краска и никого внутри, если повезёт.

Мне не повезло.

На пороге стоял бармен. Худая рожа, нос как крючок, глаза — как у мертвеца на игле.

— Эй! Ты кто такой?

— Тот, кто ищет певицу. Блондинку. Красавицу. Голос — как у несбывшегося Рождества.

Он сделал шаг назад, за его спиной послышалась музыка — саксофон, фальшивый, умирающий.

— Тут каждый поёт, — сказал он. — Но если ты про Руби — она уехала. Всё.

— Куда?

— Я ж сказал — уехала. Ты глухой?

— Нет. Просто не люблю ложь.

Я двинулся вперёд, он пятился. Кто-то из официанток замерла в коридоре. Девочка лет двадцати, лицо накрашено так, будто она родилась на подмостках.

— Она была здесь, — сказал я, — три ночи назад. Ушла после выступления. Кто её видел последним?

Тишина.

Я вытащил купюру. Пятьдесят. Бармен даже не моргнул.

— Здесь не продают ответы, — буркнул он. — Иди к диджею. Он болтливее, чем положено.

Диджея я нашёл в боковой комнате. Музыка лилась из колонок, но он сидел с бутылкой «Джим Бим» и смотрел в стену, как будто за ней пряталась прежняя жизнь.

— Джино? — спросил я.

Он повернулся. Молодой, с мешками под глазами, будто каждую ночь вёл войны со своими снами.

— Кто спрашивает?

— Вик Рено. Частный детектив. Ищу Руби Грей.

— Руби? — Он усмехнулся. — Ну, ты не первый.

— Кто был первым?

Он отпил прямо из горлышка. Взгляд стал мутным.

— Я видел её. В ту ночь. Она спела «Blue Moon» — и ушла. Как всегда. Только в этот раз не через чёрный вход.

— Через парадный?

— Нет. Через задний. Но не одна.

— С кем?

Он помолчал. Взял купюру, которую я молча положил на стол.

— Чёрный «Бьюик». Окна — зеркало. Я видел, как она вышла. В платье в пайетках, с плащом накинутым. Кто-то открыл ей дверь — изнутри. Она села — и всё. Я думал, она вернётся.

— Кто был за рулём?

— Не видел. Но машина стояла на улице пару дней. Водитель курил — я чувствовал запах сигар с ментолом. Дорогие. Я такое сразу запоминаю.

— Кто ещё был рядом?

— Кулак. Бывший боксёр. Работал тут вышибалой, пока кого-то не вшил по морде сенатора.

— Он был с ней?

— Нет, но он её держал на поводке. Любил. Или что-то похоже. Часто сидел в углу и смотрел на неё, как будто она была песней, которую он никогда не запомнит.

— Где его найти?

Он пожал плечами.

— После того, как она исчезла — сдулся. Сказали, видели в каком-то казино. Подпольное, на задворках. Игры без правил и с трупами под столом.

Я встал.

— Спасибо, Джино.

— Если найдёшь её... — Он замолчал. — Скажи, что диджей всё ещё ставит её трек. Каждый вечер. Первый номер.

Я вышел. На улице ночь уже капала с крыш. Неон плавился в лужах, машины проносились, как призраки. Руби исчезла три дня назад. Уехала в чёрном «Бьюике» с курящим за рулём. Кто-то хотел, чтобы она исчезла. Кто-то знал, что она слишком много пела — не на сцене, а за кулисами.

Теперь у меня был новый след. Кулак. Игрок, влюблённый или опасный. Я знал, куда ехать.

В этом городе, если девушка уходит в ночь — она не всегда возвращается. Но я — тот, кто идёт по следу, даже если он пахнет кровью.

Эпизод №3

Город не спал. В Лос-Анджелесе ночь — это не время суток, а состояние души. Рекламы мигали, как похмельные зрачки, улицы дышали потом, бензином и страхом. Где-то в небоскрёбе кто-то продавал акции на миллионы, а в подворотне — жизнь за пятак.

Меня вела нитка, тонкая, как шрам на губе у старого наёмника. Имя — «Кулак». Джино сказал, что его видели в подпольном казино. Значит, туда и дорога.

Казино было спрятано за автомастерской на юго-западной окраине. Снаружи — железный ангар, запах машинного масла и перегара. Но за дверью, которую открывали только своим, гудела другая жизнь — жизнь, где на кону стояло больше, чем деньги.

Меня впустили не сразу. Пришлось сказать имя старого знакомого, которого я не видел лет десять, и сунуть сотню парню у двери. Он смерил меня взглядом, взвесил и кивнул.

Внутри было душно, как в аду после дождя. Лампы били в глаза, играли в карты, в рулетку, в кости, в жизнь. Табак, пот и деньги создавали аромат, от которого немеет совесть. Женщины скользили между столами, как тени, мужчины делали ставки, словно пытались откупиться от самого чёрта.

Я прошёл в глубину зала. У дальнего стола стоял он. Широкий, будто выточен из бетона, с руками, на которых могли бы кататься дети, если бы не шрамы. Волосы коротко стрижены, глаза узкие, челюсть тяжёлая — будто жизнь столько раз её ломала, что та решила больше не двигаться зря.

— Кулак? — спросил я, подойдя.

Он бросил кость, не оглянувшись. Чей-то крик — выигрыш, или потеря. Всё равно.

— Кто спрашивает?

— Вик Рено. Я ищу девушку. Её звали Руби Грей.

Он повернулся. Медленно, как старый лев, которому больше не надо никому ничего доказывать.

— Она исчезла, — сказал он. — И не твое дело, коп.

— Я не коп. Частник. И мне заплатили, чтобы она снова появилась.

Он усмехнулся. В этом усмешке было всё — боль, злоба, усталость и воспоминания, от которых не спасают виски и драки.

— А ты знаешь, что она была слишком красива для этого мира, частник? — сказал он. — Таких не спасают. Их прячут. Или убивают.

Я сел напротив. Взял сигарету, зажёг. Он не курил. Просто смотрел.

— Говорят, ты был рядом с ней. Часто. Может, последний, кто её видел.

— Я был рядом, — тихо сказал он. — Потому что не мог быть с ней. Улавливаешь?

— Не совсем.

— Она была как джаз. Не каждому по уму. А я — драма. Слишком много боли, слишком мало нот.

Я молчал.

— Она говорила, что кто-то её преследует, — продолжил он. — Бадди. Бадди Кэрролл. Слышал такое имя?

Я кивнул. Бадди Кэрролл — имя, которое звучит в этом городе, как звук полицейской сирены за спиной: медленно, уверенно и с обещанием беды. Девелопер, застройщик, политический жук, которого нельзя раздавить — слишком много связей, слишком много денег, слишком мало совести.

— Она была с ним? — спросил я.

— Сначала — да. Потом хотела уйти. Говорила, что у него зубы в улыбке и нож в кармане. Она знала, с кем спала, но надеялась, что сможет выскользнуть.

— И не выскользнула?

Кулак посмотрел в сторону.

— Последний раз я видел её неделю назад. Вошла в бар, вся в чёрном, губы красные, как кровь. Сказала, что если со мной что-то случится — пусть ищут в бумагах Кэрролла. А потом ушла. Больше её никто не видел.

— Что в бумагах?

— Не знаю. Может, ничего. А может, целая смерть.

Он вытащил из кармана мятый конверт.

— Оставила это. Сказала — «если я исчезну, отдай тому, кто будет спрашивать». Думал, это будет коп. Но ты хуже.

Я взял конверт. Он был запечатан, без адреса, только инициалы — «R.G.». Внутри — фото. Руби и Кэрролл, обнявшись. За ними — чей-то силуэт. Женщина, судя по ногтям и тени. Угол съёмки — с балкона или скрытой камеры.

— Кто снимал?

— Понятия не имею. Она не сказала.

Я спрятал фото.

— Спасибо, Кулак. Ты был ей нужен.

Он поднялся.

— Я был ей балластом. А ты — её билет. Только не перепутай станции, Рено. Этот поезд может не остановиться.

Он ушёл в толпу. Я остался один за столом, где все ставки уже были сделаны.

В ту ночь я ехал по городу, думая о фотографии. О девушке, которую слишком любили, и слишком боялись. О Кэрролле, который строит города и хоронит людей под фундаментами.

Свет фонарей ползал по капоту, как призраки. Я знал — след ведёт к Кэрроллу. И этот след будет кровавым.

В Лос-Анджелесе никто не исчезает просто так. Особенно если у него в руках что-то ценное. И особенно — если он пел слишком громко.

Эпизод №4

Бадди Кэрролл.

Это имя носило вес, как мешок с бетонными плитами. Оно не кричало — оно звучало тихо, медленно, уверенно, как смерть в тапочках. За десять лет он превратил десяток пустырей в башни из стекла, накормил мэров, положил в карман судей и заставил копов забыть, что такое ордер. Кто хотел выжить в этом городе — держался от него подальше. Кто хотел докопаться до истины — часто оказывался под землёй. В буквальном смысле.

Но мне не платили за то, чтобы держаться подальше. Мне платили — чтобы искать. А я был упрямым ищейкой, у которой в зубах застряла кость по имени Руби Грей.

Особняк Кэрролла стоял на холме в Голливуде, словно замок на краю ада. Три уровня, колонны, фонтан с русалкой, у которой изо рта лилась вода — и, скорее всего, кровь из подземных сделок. Ворота охранял парень в тёмных очках и костюме, который сидел на нём, как чужая совесть. Я подъехал, открыл окно, и показал бейдж.

— «Tribune West», — сказал я. — Журналист. Беру интервью. Обещал вашей пресс-службе. Моя фамилия — Клайн.

Он смерил меня взглядом, передал куда-то информацию. Через минуту ворота открылись. Пресс-служба, разумеется, не знала обо мне. Но в этом городе подделать бейдж — дело десяти баксов и пары бумажек. А врать я умел так, что в меня верили даже зеркала.

Меня встретила горничная — женщина лет пятидесяти, с лицом, которое видело больше, чем положено, и молчало больше, чем позволено. Провела по мраморной лестнице, показала гостиную — просторную, с окнами в пол, видом на Лос-Анджелес и тишиной, в которой было слишком много прошлого.

Кэрролл вошёл без шума. Высокий, стройный, в светло-сером костюме от Пола Стюарта. Его лицо не выдавало возраста. Это было лицо, которое не стареет — его переписывают гримёры. Улыбка вежливая, но глаза… В глазах была Арктика, где гибнут корабли.

— Мистер Клайн? — сказал он.

— Именно. Благодарю за приём.

— Я всегда рад прессе. Она строит репутацию. А без неё нынче нельзя даже мэрию купить.

Он сел напротив, налил себе виски. Мне не предложил. Это был знак. Он знал, кто я. Или догадывался.

— Я пришёл поговорить о Руби Грей, — сказал я прямо. — Она исчезла. Говорят, вы были с ней близки.

Он усмехнулся, отпил.

— Сколько вам платят?

— Достаточно, чтобы я не задавал этот вопрос вам.

Он посмотрел в окно, потом на меня. Долго. Так смотрят врачи, когда диагноз уже поставлен.

— Руби... — наконец сказал он. — Да, мы встречались. Она пела. У неё был дар. Но такие, как она, не умеют жить в спокойствии. Им нужен огонь. Я — не огонь, мистер… Клайн. Я камень. Холодный, неподвижный. Мы расстались месяц назад. Мирно.

— Она жаловалась на преследования. Говорила, что её кто-то пугает.

— В этом городе всех пугают. Особенно тех, кто думает, что поёт слишком громко.

— У неё были какие-то документы? Записи? Компромат?

Он засмеялся. Тихо. Как будто я рассказал анекдот про удавку.

— Если бы у неё что-то было, мистер Рено…

Я напрягся.

— …она не пропала бы. Она бы получила контракт, пластинку, гастроли. А потом — умерла бы от передоза в номере «Бель Эйр». Так обычно и бывает. Нет, у Руби не было ничего, кроме голоса и боли. А этого недостаточно.

Я понял: он знал, кто я, ещё до того, как я вошёл. Значит, ему что-то было нужно.

— Тогда вы не будете против, если я пообщаюсь с вашей супругой? — спросил я.

Он поднял бровь.

— Линда? И зачем, по-вашему, ей знать о пропавшей певице?

— Может, она слышала что-то. Или видела.

— Или ревновала?

Пауза.

Он встал, подошёл к столику, взял сигару.

— Линда у себя. Я передам, что вы хотите с ней поговорить.

Он ушёл. На пару минут. Я успел заметить, что одна из стен была фальшивой — за книжными полками был вход. Тайный? Или просто комната для хранения правды?

Вернулся он не один. С ним была женщина — в красном платье, с фигурой, которую можно было нарисовать только ночью, в одиночестве. Волосы — тёмные, кожа — как фарфор, глаза — как вино, в котором утопили всех врагов.

— Это Линда, — сказал он. — Моя жена. Линда, мистер Клайн интересуется нашей знакомой — Руби.

Она села, грациозно, как кошка, которая знает, что у всех когти тупее её.

— Руби? — сказала она. — Ах, да. Певица. Я слышала, что она исчезла. Как жаль. Такая трогательная девушка.

— Вы были с ней знакомы?

— Видела пару раз. Мы редко бываем в одних местах. У неё были свои круги. У меня — свои.

— Вы знали, что она встречалась с вашим мужем?

Лёгкая пауза. Почти незаметная. Почти.

— Мой муж — взрослый человек. Я доверяю ему. Даже если он смотрит на птичек в клетке.

Она улыбнулась. Как стилет.

— Последний раз вы её видели...?

— Кажется, на одном благотворительном приёме. Недели три назад. Она пела. Очень красиво. Платье было серебристое. Слишком откровенное, по-моему. Но что я могу сказать? Я старомодна.

Я смотрел на неё. А она — на меня. И в этом взгляде было что-то, что нельзя распаковать на месте. Но я знал одно: она лгала. Её голос был как вуаль, скрывающая нож.

Кэрролл посмотрел на часы.

— Мистер Рено, — сказал он. — Вы получили всё, что хотели. Думаю, мы оба поняли, что вам нечего искать здесь.

Я встал.

— Не обижайтесь, Кэрролл. Я не ищу виновных. Я ищу женщину.

— В этом доме их нет. Только призраки.

Я вышел в ночь. Лос-Анджелес был тёмен, как чёрное вино. Я закурил, глядя на особняк. В этом доме всё было красиво. Слишком красиво, чтобы быть настоящим. И слишком мрачно, чтобы быть невиновным.

Руби была там. Возможно, не телом. Но след её пульсировал в стенах. Особенно — в глазах Линды. За этой улыбкой была смерть. Я чувствовал это.

Кэрролл играл в джентльмена. Линда — в вдову до срока. А Руби? Она где-то между.

Я знал: следующая остановка — не светский приём. Следующая — улицы, где правда прячется за бутылками и допросами. Но я уже шёл по следу. И назад пути не было.

Эпизод №5

В Лос-Анджелесе ночь пахнет лживыми духами, дешёвыми амбициями и кровью, которая ещё не пролилась, но уже ищет себе дорогу. Я вышел от Кэрроллов с ощущением, что прикоснулся к стене, за которой шевелится что-то мерзкое. Линда вела себя так, словно каждое моё слово царапало ей по глазам. В её голосе была усмешка, но в глазах — страх. Страх того, кто уже перешёл черту и теперь не знает, кто первый заметит пятна на ковре.

В ту же ночь я решил проследить за ней.

Она не знала, что моя «Шеви» умеет дышать тише, чем мольба умирающего. Я курил в темноте, притаившись на другой стороне улицы, и смотрел, как огни особняка гаснут один за другим. Время тянулось, как старая рана. В два пятнадцать по полночному времени Линда вышла. Без охраны. Без сопровождения. В чёрном плаще, с низко надвинутой шляпой. Села в белый «Крайслер» и двинулась в сторону даунтауна.

Я шёл за ней, как змея — в колее её шуршащих следов.

Машина остановилась у отеля «Пальметто» — заведение для тех, кто знает цену тишине и умеет платить за неё. Табличка «свободных мест нет» висела только для вида. Внутри всегда были номера. Вопрос был только в том, сколько ты хочешь забыть и за какие деньги.

Линда поднялась по лестнице на второй этаж. Я подождал минуту и вошёл следом. Консьерж даже не поднял головы — в этом отеле такие, как я, не редкость. Я знал, где находятся камеры и как их обходить. Старая школа, она ещё работает.

Я проскользнул вдоль коридора и остановился у номера 206. Свет под дверью. Глухие голоса. Женский — хрипловатый, гневный. Мужской — быстрый, нервный. Я не услышал имён, но один из голосов я узнал сразу.

Гарри Доусон.

Жёлтая пресса Лос-Анджелеса. Его статьи пахли бензином, потом и угрозой. Он писал так, как будто ему за каждую строчку платили ещё и порцию адреналина. Мы пересекались в рюмочных. Он был из тех, кто всегда сидел на краю провала и ухмылялся безднам. Умный, язвительный и абсолютно без тормозов.

Я отступил на пару шагов, закурил. Пятнадцать минут спустя дверь отворилась. Линда вышла первой, закрыв лицо шарфом. За ней мелькнул силуэт Гарри. Он глянул влево — и не заметил меня. Был слишком увлечён тем, чтобы не быть замеченным.

Я подождал ещё минуту и постучал. Два коротких, один длинный. Как в старом кино. Он открыл и замер.

— Чёрт. Рено?

— Именно. У тебя талант влипать туда, куда нормальные люди даже глазами не заглядывают.

— Ты следил?

— Нет. Просто знал, где искать тех, кто знает слишком много.

Он отступил внутрь, дал мне пройти. Номер был дешёвый, но обжитой. На столе — бутылка «Джона Уокера», блокнот, диктофон, несколько кассет, пепельница, полная догоревших правд.

— Садись, — сказал он. — Но если хочешь узнать, зачем я встречаюсь с Линдой Кэрролл, лучше выслушай до конца.

— Я здесь не для нравоучений, Гарри. Я здесь за Руби.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Она была у меня. Дня за три до исчезновения. Вся на взводе, глаза горят, голос дрожит. Сказала, что нарыла кое-что горячее. Что-то, что может сжечь весь этот город.

— Что именно?

Он подошёл к столу, взял кассету.

— Записи. Она подслушала разговор Кэрролла с двумя чиновниками из мэрии. Говорили о контрактах, откатах, об устранении помех.

— Помех — это она?

— Да. Но не сразу. Сначала — мэр, конкуренты, пара журналистов. А потом — она. Потому что узнала лишнее. Она хотела передать мне кассеты. Но испугалась. Сказала: «Если со мной что-то случится, ты знаешь, кому это отдать». Я спросил, кому. Она посмотрела на меня и сказала: «Тому, кто не боится умереть».

Он протянул мне кассету.

— На ней — кусок. Один разговор. Голос Бадди, несомненно. Он говорит: «Если она не поймёт, что нужно молчать — мы уберём её. По-тихому. Через Снейка».

— Снейк?

— Бенни Снейк. Наёмник. Работает чисто, без следов. Его имя шепчут на улицах, как заклятие. Если он в деле — трупа не найдут.

Я молча взял кассету, повертел в пальцах. Это был ключ. Или смертный приговор.

— Ты сказал, Линда была здесь. Зачем?

— Хотела убедиться, что я ничего не опубликую. Пыталась купить. Я отказался. У неё был пистолет. Я сказал, что если она выстрелит — всё уйдёт в редакцию. Она ушла.

— Ты ей доверяешь?

— Я никому не доверяю. Даже себе. Но она боится. Не Кэрролла — его людей. Она говорит, что Бадди больше не контролирует ситуацию. Что за ним кто-то стоит. Кто-то, кто убирает всё и всех.

— Ты веришь ей?

Он налил себе бурбона, выпил. Поставил стакан обратно.

— Я верю в пули. И в то, что Руби была в этом замесе глубже, чем мы думаем.

Я кивнул.

— Спасибо, Гарри.

— Что будешь делать?

— Найду Снейка. Если он в деле — он знает заказчика. А если повезёт, узнаю, жива ли Руби.

— А если нет?

— Тогда напишешь моё имя на следующей странице своей газеты. В некрологах.

Я вышел в ночь. Улица встретила меня лужами света и ожидания. В Лос-Анджелесе каждое окно — это чужая исповедь. Каждый переулок — шанс не вернуться. Но я шёл дальше.

Теперь у меня был след: Снейк. Бенни Снейк. Имя, которое убивает шёпотом.

И я был готов заглянуть ему в глаза.

Эпизод №6

Голоса всё ещё звучали в голове, как эхо из подвала, где на полах засохшая кровь и пахнет старыми сигаретами. Доусон включил кассету. Шипение плёнки, потом голос — знакомый, тяжёлый, с тем оттенком равнодушной угрозы, который бывает только у тех, кто решает судьбы за бокалом дорогого скотча.

— …если она не поймёт, — говорил голос, — будем действовать. По-тихому. Через Снейка.

Я узнал этот голос. Бадди Кэрролл. Я мог бы поспорить с самим Господом, если бы тот сказал иначе. Голос человека, чья улыбка стоит миллион, а слово — миллион жизней.

— "Через Снейка", — повторил Доусон, выключая магнитофон. — Это код. Я проверял. По-моему, речь о Бенни Снейке.

— Я слышал о нём, — сказал я. — Наёмник. Работает быстро. Чисто. Без следов.

Доусон налил себе бурбона. Руки у него тряслись, как у старика с тремя инфарктами на счету.

— Если Кэрролл отдал приказ, — продолжил он, — у Руби было не больше пары дней. И это было три дня назад.

Я кивнул. Сердце в груди билось медленно и холодно, как маятник в пустом зале суда. Мы сидели в номере «Пальметто», дешёвый свет с потолка превращал нас в призраков.

— У тебя ещё записи? — спросил я.

Он кивнул и потянулся к чемодану. Щёлкнул замок, и в этот момент дверь взорвалась.

Не распахнулась — именно взорвалась. Ручка отлетела в сторону, петли закричали, и в комнату ввалились двое. В масках, чёрных как поджаренный ад. Один с пистолетом, второй — с обрезом. Движения отточены. Это были не уличные налётчики. Это были профессионалы.

Я вскочил, потянулся к кобуре, но поздно. Приклад ударил меня по голове, и мир сорвался вниз, как карточный дом.

…Темнота.

Густая, как патока. Где-то далеко — голоса. Смех. Потом тишина. И снова тьма.

Я не знаю, сколько прошло времени — час или день. Я пришёл в себя в переулке. Мокрый асфальт, мусор, запах мочи и дешёвого пива. Кровь во рту. Рука болит. Кошелька нет. Записей — тоже.

Доусон исчез. Будто его никогда и не было.

Я поднялся на ноги. Пошатываясь, вышел на улицу. Прохожие глядели мимо — в этом городе больных и побитых полно. Я был очередным пятном на их маршруте.

Добрался до офиса на Сансет, как зомби. Заперся. Включил свет. И тогда увидел её.

Вивьен.

Она сидела в моём кресле, пистолет в руке, глаза — две разбитые лампы. Уставшая. Взъерошенная. И смертельно напуганная.

— Они были здесь, — сказала она, не глядя на меня. — Я видела их машину. Следили. Потом исчезли.

— Кто?

— Не знаю. Но я понимаю, что теперь всё по-настоящему. Вик…

Она подняла на меня глаза. Они были другие. Не те, что в первый вечер. Те — флиртовали. Эти — прощались.

— Руби была не моей сестрой, — сказала она. — Она… была мне больше, чем кто-либо.

Пауза.

— Она была моей любовницей.

Я сел. Молча. Дал ей выговориться.

— Мы познакомились в клубе. Она пела — я влюбилась сразу. Мы скрывались. Она была с Кэрроллом, я знала. Но она говорила, что всё закончила. Что между ними ничего нет. Потом она исчезла. Я… Я думала, что она просто ушла от меня. Но теперь…

Она заплакала. Тихо. Как человек, который больше не может притворяться.

— Я соврала тебе. Я сказала, что она моя сестра, чтобы ты согласился помочь. Я знала, что ты не возьмёшься за любовную драму. Но теперь… теперь я боюсь, что её больше нет.

Я встал, подошёл к окну. Снаружи лилась ночь. Густая, как дёготь. Я вытащил из ящика бутылку и два стакана.

— Она жива, — сказал я.

— Почему ты так уверен?

— Потому что если бы она была мертва, мне бы уже подкинули её труп. Или хотя бы её туфли. Эти люди не любят загадки. А пока она — тайна, у них есть на неё повод. А если есть повод — есть и шанс.

Я налил по стакану. Она взяла свой. Губы дрожали. Пальцы — как ветки на ветру.

— Ты не боишься?

— Постоянно. Но я уже начал эту игру. А если начал — надо идти до конца. Даже если там пустота.

Вивьен встала.

— Что теперь?

— Теперь я отвезу тебя в безопасное место. Ты станешь приманкой. Они будут искать тебя — потому что думают, что ты что-то знаешь. А я — буду искать их. Тех, кто за этим стоит.

Она кивнула.

— Куда?

— У меня есть мотель за городом. Никто не знает. Только пара старых призраков, с которыми я делю прошлое.

Я взял револьвер, куртку. Мы вышли в ночь.

Вивьен молчала всю дорогу. Я вёл машину, как гробовщик: аккуратно, неспешно, понимая, что везу не просто женщину — я везу историю. И, возможно, её конец.

Мы добрались до мотеля к полуночи. Я поселил её в последнем номере. Оставил бутылку бренди, немного еды. Сказал, что вернусь. Она не спросила — когда. Потому что знала: я не знаю.

Я вышел в ночь. Луна смотрела, как детектив идёт дальше, в темноту, где прячутся ответы. А в кармане у меня был один единственный вопрос: кто такой Бенни Снейк?

И как добраться до него, прежде чем он доберётся до Руби. Или до меня.

Эпизод №7

Просыпаться с болью в голове и лязгом боли в висках — обычное утро в Лос-Анджелесе, если ты по профессии частный сыщик, а по жизни — просто неудачник, у которого с каждым шагом враги множатся быстрее, чем окурки в пепельнице. В ту ночь я вырубился в переулке, как мешок с испорченным мясом. Очнулся под дождём, который вымывал с меня остатки достоинства. Деньги ушли. Касеты — тоже. А Гарри Доусон? Растворился, как дым от дешёвой сигареты.

Вернувшись в офис, я думал только об одном: разобраться, кто и зачем пошёл на меня с такой решимостью. Если Доусон ещё жив — он в бегах. Если нет — дело пахнет не просто гнилью, а государственной вонью.

Я открыл дверь ключом — и сразу понял, что не один. В офисе стояла она.

Вивьен.

Только теперь её лицо было другим. Исчезла надменность, пропали дерзкие полуулыбки, даже глаза — те, что раньше манили, теперь смотрели будто изнутри подвала. Она сидела в моём кресле, как будто была в нём сотни раз раньше. На коленях — пистолет. На лице — страх.

— Ты жив, — сказала она. Голос хрипел, будто сутки прятался под водой.

— Стараюсь. — Я закрыл дверь, снял мокрую куртку, бросил на крюк. — Где Доусон?

— Исчез.

— Вижу, не только я не умею держать партнёров рядом.

— Ты ничего не понимаешь, Вик.

— Это я уже понял. Например, что ты мне врала с первой секунды.

Она опустила глаза. Пистолет у неё в руках дрожал. Или это дрожала она сама.

— Руби… она не была моей сестрой.

— Да уж, теперь понятно.

— Она была моей любовницей.

Слова повисли в воздухе. Я не удивился. Всё стало слишком логично.

— И ты решила, что если скажешь мне правду, я не возьмусь?

— Я испугалась. Ты такой... — Она сделала жест рукой, будто пыталась нарисовать мой силуэт в воздухе. — Правильный. Сухой. Как закон в пыльной обложке.

— Я не закон, Вивьен. Я просто читаю его с другого конца.

Она вздохнула. Пистолет опустился на стол. Она посмотрела на меня — с усталостью, которая бывает у тех, кто уже давно внутренне умер, но тело ещё не догнало душу.

— Я любила её. Чёрт побери, Вик, я действительно любила. Мы познакомились в "Blue Orchid". Она пела, а я пришла туда просто выпить. У меня был муж, скучный, банковский, с руками, пахнущими бумагой. А она — пела, как будто мир создан ради последней ноты.

— А потом появился Кэрролл.

— Она подумала, что он вытащит её из грязи. Что даст ей сцену, микрофон, продюсера. А он дал ей наручники. Метафорические. Сначала. Потом — возможно, и настоящие. Я умоляла её уйти от него. Она говорила, что боится. Что он знает всех. Что он следит за ней. А потом она исчезла.

Я налил по два — себе и ей. Она взяла стакан, глотнула, не сморщившись.

— Я искала её. Сама. Потом поняла, что одна — не справлюсь. Я нашла Доусона. Он... знал, с кем говорить, где искать. Но он был слишком жадный. Хотел всё сразу — славу, деньги, скандал. Он убедил меня обратиться к тебе.

— Зачем?

— Ты не в игре. Ты по другую сторону. А нам нужен был кто-то, кто сможет доставить материал нужным людям. Кто выживет, даже если вся система начнёт рушиться. Ты казался подходящим.

— Спасибо. Приятно быть "почтовым голубем".

Она улыбнулась сквозь слёзы. Неловко, как человек, который давно разучился смеяться.

— Я не думала, что всё зайдёт так далеко. Кэрролл. Линда. Эта запись. Я слышала часть — голос Бадди, и имя… Снейк.

Я замер.

— Снейк?

— Да. Гарри сказал, что это наёмник. Я не верю, что Руби мертва, Вик. Не могу.

— И правильно. Если бы она была мертва — мы бы уже нашли её тело.

— Что будешь делать?

— Найду Снейка. Он ключ. Он всегда был. Даже если он не выполнил заказ — он знает, кто заказал. И где Руби.

— И если он тебя убьёт?

Я посмотрел в окно. За стеклом лил дождь. Капли падали, как голоса, неуслышанные в ночи.

— Тогда ты возьмёшь моё дело. И доведёшь до конца.

— Я?

— А почему нет? Ты уже солгала мне, использовала меня, бросила в самое пекло. Что тебе стоит закончить начатое?

Она встала, подошла ближе. Поставила стакан на стол, почти дотронулась до моей руки — но передумала.

— Я сожалею, Вик. Не из-за лжи. А из-за того, что вовлекла тебя. Ты не должен был…

— Я сам выбрал. Когда взял эту чёртову фотографию. Когда поехал в клуб. Когда вытащил револьвер перед Кулаком. Каждый шаг — мой.

Мы молчали. Долго. Только тикали часы. За окном проехала сирена. Полиция ловила кого-то другого. Пока.

— Я увезу тебя, — сказал я. — Есть один мотель, за городом. Там безопасно.

— И что ты скажешь Снейку?

Я посмотрел на неё. Впервые по-настоящему. Уставшую, измученную, красивую до боли. И знал — дальше дороги не будет. Только развилка: смерть или правда.

— Я скажу ему, что у меня есть деньги. И время. А если не захочет говорить — у меня есть револьвер.

Я проводил её до машины. За рулём она сидела молча, только крепко сжала руль. Я вел по пустым улицам. До мотеля оставалось двадцать миль.

В ту ночь Вивьен спала на чужой кровати, с пистолетом под подушкой. А я сидел в машине и курил. Ночь была холодной. Пахла грозой. Но в ней было что-то ещё.

Ощущение, что следующий шаг будет последним.

Я знал, где искать Бенни Снейка. И я уже ехал туда.

Эпизод №8

Лос-Анджелес хмурился. Дождь палил, как раскаяние на похоронах, и город казался вымытым до костей. Я ехал по Уэст-Энду, не включая радио — в такие дни даже джаз звучал бы, как приговор. Где-то на заднем сиденье лежала пустая фляжка, в бардачке — револьвер. В голове — только одно имя.

Снейк.

Если бы в этом городе была энциклопедия грязи, то имя Бенни Снейка шло бы на первых страницах, сразу после «аборта в переулке» и перед «предвыборным пожертвованием». Его не находили — он находил. Он был тенью, шёпотом на конце телефона, прикладом в тумане. Но я знал, кто знает, где его искать.

Джерри Уэллс. Бывший коп, вылетевший из полиции так быстро, что его погоны не успели упасть на асфальт. Когда-то он гнался за преступниками. Теперь гнался за бутылками и тенями прошлого. Его прозвище «Битый» шло не от уличных драк — его избили самой системой. И он знал об этой системе всё.

Я нашёл его в баре на Саут-Фигероа — заведение называлось "Семь пуль", и атмосфера соответствовала. Потолок коптил, бармен спал стоя, на столиках валялись газеты, в которых новости устаревали до выхода. Джерри сидел у стойки, в пальто с чужого плеча, и смотрел в стакан, будто ждал, что тот расскажет, как всё закончилось.

— Уэллс, — сказал я, садясь рядом.

Он не обернулся. Только допил и поставил стакан.

— Знал, что придёшь. Город гудит, как девка после весёлой ночи. Говорят, ты поднял пыль. Говорят, ищешь Снейка.

— А ты — знаешь, где он?

Он повернулся. Лицо разбитое, как окно после урагана. В глазах — алкоголь, пепел и усталость.

— Снейк не живёт по адресам, Рено. Он — между. Между заказом и трупом. Но у него есть привычки. А привычки — это следы.

— И где они ведут?

Он помолчал, закурил. Дым шёл вверх, будто искал окно в другое измерение.

— Есть одна забегаловка на границе города. "Ржавый Чарли". Там кормят гадостью, но есть одно блюдо — бургер с перцем и морфином. Только один человек его заказывает. Раз в неделю. По вторникам. Сегодня как раз вторник.

— И ты уверен, что это он?

— В этом городе я ничего не уверен. Но если кто-то заказывает бургер с таблеткой — либо это Снейк, либо самоубийца, готовящийся к свиданию с адом.

Я сунул ему купюру. Он даже не посмотрел, просто засунул в карман и кивнул.

— Береги шею, Вик. Он не разговаривает. Он убивает.

— Мне не надо, чтобы он говорил. Мне надо, чтобы он слушал.

Забегаловка "Ржавый Чарли" стояла на краю города, у шоссе, где вместо фонарей — трещины в асфальте, а вместо вывески — выцветшая неоновая змея, которая, вероятно, и дала название самому месту. Я припарковался, проверил револьвер, закрыл плащ и вошёл.

Внутри пахло жиром, солью и разложением. За стойкой стоял парень в фартуке с пятнами, которые имели собственную биографию. У дальнего окна сидел он.

Бенни Снейк.

Худой, с бледной кожей и лицом, будто вырезанным из костей. Волосы коротко острижены, пальцы длинные, как у пианиста. Но если он и играл — то только на глотках. Он ел бургер медленно, аккуратно. Рядом — чашка кофе. Внутри — наверное, не кофе.

Я подошёл.

— У тебя соус на рукаве, — сказал я.

Он поднял глаза. Серые. Холодные. Пустые. Он молчал.

— Я знаю, кто ты. Мне нужно имя. Кто заказал Руби Грей.

Он посмотрел на меня, как смотрят на муху, которая села на стол в момент десерта.

— Уходи, — сказал он.

— Нет.

Он допил кофе. Поставил чашку. Взялся за салфетку, вытер рот. Потом вытянул из-под сиденья пистолет. Плавно. Без звука.

— Последний раз. Уходи.

— Я могу дать тебе выход. Билет в Мексику. И пятьсот баксов. За одно имя.

Пауза. Он задумался. Потом убрал пистолет.

— Ты упрям. Это плохо.

— Зато живой. Пока.

Он достал бумажник, вынул карточку. Старую, мятые края. Передал мне.

— Смотри на оборот.

Я перевернул.

Имя: Линда Кэрролл.

— Она?

Он кивнул.

— Ревность — плохой советчик. Она думала, что Руби разрушит её брак. А может — просто испугалась. За деньги. За положение. За маску.

— И ты пошёл на это?

Он усмехнулся. Как зверь, который знает, что ты не убежишь.

— Я не убил её. Я продал её.

— Кому?

— Торну. Уилл Торн. Он предложил больше. И сказал, что девочка ему нужна живой. Для информации. Для шантажа. Он держит её.

— Где?

— В пустыне. Ранчо. Без вывески. У въезда стоит табличка «частная собственность». За забором — люди с винтовками.

Я кивнул. Он доел бургер. Встал.

— Мы расходимся?

— Пока да.

— Тогда удачи, Рено. Если увидишь Торна — передай, что я ему ещё должен. И что я не забыл.

Он вышел. Я остался.

Я нашёл ответ. Но теперь вопрос стал хуже: если Руби жива, что с ней сделали? И успею ли я вовремя?

Я вышел в ночь. За окнами — шоссе, небо, звёзды. И пустыня. Где кто-то держит девушку за решёткой. Ради правды. Или ради мести.

Я уже ехал. Сквозь ночь. Сквозь страх. Сквозь всё. Потому что Руби ждала.

И я должен был быть тем, кто доберётся первым.

Эпизод №9

Уилл Торн. Имя, которое в Лос-Анджелесе не произносят вслух. Его не печатают в газетах и не обсуждают на приёмах. Он — как грибок в подвале: не виден, но проникает повсюду. Он начинал с ночных клубов, где официантки ходили в трусах и с ножами под подносами, потом были бордели — легальные, полулегальные и совсем без прикрытия. А дальше — сделки, шантаж, недвижимость, компромат, наркотики. Его имя не стояло ни под одной бумагой, но за каждым исчезновением, за каждой внезапной отставкой, за каждым скандалом, сползающим с первых полос — стояла его тень.

И теперь он держал у себя Руби.

Я выехал из города на рассвете. Лос-Анджелес оставался позади, как старый любовник — с прокуренным горлом, гнилым сердцем и ласковой улыбкой на прощание. Дорога шла в пустыню, туда, где солнце поджаривает асфальт, а крики теряются в пыли.

Я знал, куда ехать. Снейк дал мне карту. Кривые линии, отметка красным крестом — как в дешёвом пиратском фильме. Но за этим крестом была не кладовая с золотом. Там была девушка. Или её тень.

Ранчо Торна стояло среди песка и кактусов. Окружено забором, обмотанным колючей проволокой, с будкой охраны у ворот. За будкой сидел сторож — пузатый, в очках, с лицом, которое чаще смотрит в телевизор, чем в зеркало. Он ел бургер и запивал его пивом. На боку у него болтался пистолет, но лежал он, как игрушка.

Я вышел из машины, не спеша. В руках — двадцатка, в кармане — револьвер. Подошёл к нему.

— Утро доброе, приятель. Я по делу.

Он поднял глаза.

— Это частная собственность.

— И у меня частный вопрос. Уилл дома?

Он прищурился. Хотел уже тянуться к рации, но я протянул купюру.

— Двадцать за молчание. И ещё двадцать — за забывчивость.

Он забрал деньги, хмыкнул.

— Пятый дом. За ангаром. Только не суйся к нему слишком близко. Он не любит визитёров.

Я кивнул и пошёл, стараясь не раздумывать. Каждый шаг отдавался в висках. Песок хрустел под подошвами, как кости. Я шёл вдоль загона с лошадьми — красивые, но злые. И они не доверяли людям. Как и я.

Пятый дом был одноэтажным, с облупившейся штукатуркой и кондиционером, который гудел, как разъярённая пчела. Я обошёл его с тыла, нашёл окно, выглянул — внутри тусклый свет, стол, кресло и... она.

Руби.

Она сидела на кровати, опершись спиной о стену. Худая, бледная, но живая. В руках — кассетный магнитофон. Увидела меня — глаза расширились, будто она не верила, что перед ней не галлюцинация.

Я постучал по стеклу. Она подскочила. Я приложил палец к губам — молчание. Потом указал на дверной замок. Она кивнула.

Но в этот момент всё пошло не так.

Щёлкнул затвор — справа, за моей спиной.

— Стоять.

Голос. Мужской. Грубый, как кирпич по черепу. Я замер.

— Медленно. Поворачивайся.

Я сделал шаг назад, повернулся.

Два парня. Охрана. Один с дробовиком, другой с автоматом. Морды — как у собак, которые кусают без предупреждения.

— Ты кто такой, черт тебя дери?

— Доставщик. Пиццу привёз.

Тот, что с дробовиком, не оценил юмора. Удар прикладом в живот. Я согнулся, и в этот момент выстрелил. Один раз — прямо в колено второму. Он заорал и упал. Дробовик стрельнул, но попал в землю. Я рванулся, ударил первого локтем в горло, вывернул ствол, раздался хруст. Второй, лежа, пытался прицелиться, но я уже опередил — пуля в плечо, и он замер.

Дом уже оживал. Где-то внутри заорали. Времени не было.

Я ворвался через заднюю дверь. Руби стояла у стены, прижав к груди магнитофон.

— Вик? — прошептала она. — Это ты?

— Вопрос не в том, кто я. А в том, как быстро ты можешь бегать.

Она схватила меня за руку, и мы понеслись.

Пули свистели за спиной. Из дома выскочили трое — один с винтовкой, двое с револьверами. Я стрелял, прикрываясь стеной. Руби нырнула за ангар. Я за ней. Мы проскользнули в тень, где пахло маслом и железом. Я задыхался, но продолжал двигаться.

— Где твоя машина? — спросила она, дрожа.

— За воротами. Нам нужно пробиться.

— Их слишком много.

— Поэтому у нас будет фейерверк.

Я вытащил из кармана зажигалку, открыл крышку канистры с бензином, которая стояла у ангара. Разлил бензин по земле, бросил огонь.

Пламя взвилось вверх. Охрана заорала. В этот момент мы побежали.

Сторож на посту уже был в панике. Он выскочил из будки, заметил меня, но не успел — я ударил его в челюсть, он рухнул. Мы сели в машину, я завёл двигатель.

Сзади — выстрелы, пламя, крики. Впереди — только пыльная дорога.

— Пристегнись, — сказал я.

— А ты?

— Я доверяю смерти. Она меня знает.

Мы вылетели на трассу, на полном ходу. Я не оборачивался. Только жал на газ.

Руби сидела рядом, дрожа, сжимая в руках магнитофон, как святыню.

— Ты вовремя, — прошептала она.

— Почти опоздал. Но у меня хорошее чутьё на правду. И на тех, кто её прячет.

— Ты не знаешь, что на этих записях…

— Узнаю. Но сперва — выживем.

Мы мчались по пустынной дороге, вдоль горизонта, где рождался новый день.

Руби была жива. И у неё была правда.

А значит, у нас был шанс. Хотя бы на следующий шаг.

Эпизод №10

Машина ревела, как раненый зверь. Пыль за окном поднималась столбом, будто пыталась нас закопать прямо на ходу. Мы с Руби мчались по просёлочной дороге, петляя между холмами и колючками. Она сидела, прижав магнитофон к груди, как будто это было всё, что осталось от её прежней жизни.

— Ты сказал, что вывезешь меня, — прошептала она, — но куда?

— Пока — подальше от Торна, — ответил я, не отрывая взгляда от дороги. — А потом посмотрим, кого ещё ты разозлила.

Она попыталась улыбнуться, но из этого вышла лишь судорога страха. Губы потрескались, глаза покраснели. То, что я нашёл её живой, не значило, что она спасена.

Мы проскочили мимо бензоколонки, на которой не было ни души. Там, на заднем дворе, я остановился. Вода, пара бутербродов, аптечка. Я промыл ей лицо, дал воды. Она жадно пила, будто не глотала ничего живого целую вечность.

— Где ты была все эти дни? — спросил я.

— На ранчо. В запертой комнате. Они не били, не трогали. Просто… ждали. Слушали кассеты. Торн думал, что сможет на них заработать. Он знал, что у меня есть записи разговоров Кэрролла с людьми из мэрии. Но не знал — все ли. Он хотел, чтобы я сама сказала, сколько всего у меня, кто копии получил.

— А сколько?

— Две. Одна у Доусона. Вторая… — Она замялась. — У Вивьен. Я дала ей перед исчезновением. Если бы со мной что-то случилось, она бы пошла в прессу. Или к тебе.

— Она пошла. Только сначала солгала, что ты — её сестра.

— Я просила. Она думала, что так ты поверишь быстрее. Это была её идея. Она… она пыталась сделать как лучше.

Я кивнул. Сейчас не время было обсуждать моральные тонкости лжи. Сейчас — время считать патроны и километры.

Мы вернулись в машину. Впереди — ещё двадцать миль пустоты, прежде чем я смогу скрыть её в городе. Я знал, где. Один старый друг — Карл Мэдден. Ветеран Вьетнама, охотник и мизантроп. Живёт на окраине в доме, окружённом колючей проволокой и собаками. Если кто и сможет охранять Руби — так это он.

Мы свернули на боковую дорогу, заехали в переулок, покрытый гравием и прошлым. Карл вышел на крыльцо в рваной майке и с двустволкой на плече. Увидел меня — прищурился.

— Ты опять принёс неприятности, Рено?

— На этот раз я принёс девушку и правду, Карл. Остальное — на твой счёт.

Он молча посмотрел на Руби, потом на меня. Кивнул. Открыл дверь.

— Внутрь. Живо.

Он не спрашивал. Не удивлялся. Люди, которые прошли войну, редко тратят время на эмоции.

Мы провели Руби внутрь. Она села у камина, завернулась в плед. Я налил ей бренди, дал сигарету. Она дрожала, но уже не от страха. От осознания, что выжила.

— Тут безопасно, — сказал Карл. — Если кто-то сунется — собаки сожрут. А если нет — я добью. Слово даю.

— Я должен вернуться в город, — сказал я. — Вивьен ждёт. И... возможно, Доусон.

— Тот, что с газетами и вечной сигарой?

— Он.

— Видел его сегодня. По телевизору. Говорят, он подал заявление в одну из сетевых студий. Хочет продать громкий материал. Только имя источника не называет.

— Руби.

— Похоже. Так что поспеши, Рено. Пока не поздно.

Я кивнул. Повернулся к Руби.

— Сиди тихо. Не выходи. Не доверяй никому, кроме Карла. Он суров, но честен.

— А ты? — спросила она. — Ты ведь вернёшься?

Я смотрел ей в глаза. Там было столько боли, что и десять бутылок не смоют.

— Вернусь. Обещаю. Но сперва надо закончить начатое.

Я сел в машину. Включил зажигание. Дорога назад была тяжёлой — не из-за расстояния, а из-за того, что я вёз в голове. Слишком много вопросов. И слишком мало времени.

Я знал: если Доусон собрался продать компромат, то он уже навёл на себя пушки. А если нет — значит, Вивьен была не только в доле, но и в игре. И тогда мне придётся выбирать, кого спасать. Руби. Вивьен. Или себя.

Лос-Анджелес встречал меня, как всегда — равнодушием. Неоном, грязью и обещаниями, которые врут даже мертвецам.

Я ехал навстречу следующей ловушке. И знал — в этот раз ставки будут окончательными.

Эпизод №11

Пустыня выжигала глаза. Воздух колыхался, как занавес над сценой, где вот-вот выйдет актёр с револьвером и фразой, которая всё закончится. Машина тряслась на гравийной дороге, как лошадь перед выстрелом, и пыль забивалась в лёгкие. Мне казалось, что я еду не спасать девушку, а провожать её. Потому что такие истории редко заканчиваются по-хорошему. В Лос-Анджелесе, если ты кого-то спас — считай, что просто отложил погребение.

Я ехал к ранчо Уилла Торна.

Он был не тем человеком, которого можно запугать. Не тем, которого можно купить. И уж точно не тем, кого стоит провоцировать. Он держал бордели, казино, наркотрафик, сеть частных тюрем. Официально — инвестор. Неофициально — хозяин страха. И сейчас он держал у себя Руби Грей. Девушку, голос которой стоил жизни. Потому что на её плёнках звучали имена, суммы и приказы.

Я свернул с шоссе. Справа — проволока. Слева — мёртвые кактусы. Дальше — деревянные ворота, потемневшие от времени и крови. В будке сидел охранник — толстый, в очках, с пивом в руке. Я вышел из машины, подошёл. В кармане — двадцатка. В кобуре — револьвер.

— Эй, приятель, — сказал я. — Мне надо внутрь.

Он зевнул, глянул на меня, как на муху на лобовом стекле. Потом — на деньги.

— Кто ты?

— Посыльный. От Снейка.

Он напрягся. Имя сработало. Он открыл ворота, не задавая лишних вопросов. Я кивнул и въехал.

На территории было тихо. Слишком. Ни лая собак, ни голосов. Только жужжание кондиционера и пыль, которая ложилась на всё, как саван. Пятый дом — за ангаром. Так сказал охранник. Я подъехал, вышел. Подошёл к окну и заглянул.

Там была она.

Руби.

Сидела на кровати. Худая, как шепот. Лицо бледное, губы обветрены. В руках — кассетный магнитофон. Увидела меня. Глаза расширились. Я постучал. Она кивнула. Я сделал жест — открой замок. Она встала, подошла к двери.

И в этот момент — щелчок.

Сзади. Затвор.

Я обернулся.

— Стоять, — сказал охранник. В руках — дробовик. На лице — никакой эмоции.

Я поднял руки.

— Спокойно. Я просто…

Он выстрелил.

Я прыгнул в сторону, дробь ударила в стену. Песок взлетел вверх. Я перекатился, вытащил револьвер, выстрелил. Пуля попала ему в плечо. Он упал, завопил. Я бросился к двери, она уже была открыта. Руби смотрела на меня, как на привидение.

— Вик?

— Живой. Пока что.

Я схватил её за руку, вытащил наружу. Сзади — выстрелы. Из-за ангаров выбежали ещё двое. Один стрелял, второй — кричал что-то по рации.

Я шёл наугад. За ангаром — автостоянка. Старый «Крайслер». Ключи — в козырьке. Кто-то оставил их там, как будто ждал меня. Я сел за руль, Руби рядом.

— Пристегнись, — сказал я.

Она не ответила, только прижалась к магнитофону.

Я выехал на просёлок. Пули свистели, но догнать нас было уже невозможно. Мы уходили. С огнём за спиной и пустыней впереди.

Прошло минут десять, прежде чем я осмелился что-то сказать.

— У тебя он?

Она кивнула.

— Плёнка. Последняя. С голосом Линды. Она приказывает "сделать всё тихо". И смеётся. Будто это всего лишь игра.

— Это и есть игра. Только ставки в ней — жизни.

Она смотрела в окно. Песок. Неон вдали. Ранние звёзды.

— Ты думаешь, нас теперь не найдут?

— Найдут. Но теперь у нас есть козырь. Теперь мы — охотники.

Мы ехали молча. Ночь становилась гуще. А город — ближе.

Руби выжила. Я вытащил её. И теперь нам оставалось только одно: добить эту историю. Пока кто-то другой не добил нас.

И если у мёртвых нет алиби, то у живых — ещё есть шанс. Хоть и последний.

Эпизод №12

Ночь выла. Как собака за воротами ада. Луна скрывалась за облаками, будто боялась взглянуть вниз — на нас, на наш проклятый маршрут. Мы ехали по просёлочной дороге, с Руби на пассажирском сиденье и пылью в глотке. Кассета с голосом Линды Кэрролл — уже не улика, а якорь. Она жгла мне карман, словно пуля, не выстреленная вовремя.

Руби не говорила ни слова. Глаза у неё были пустые, как витрина дешёвого борделя после рейда. Пальцы дрожали, даже когда она не держала ничего. Я пытался сосредоточиться на дороге, но понимал: позади нас не просто след, а охотничья тропа. Те, кому было что терять, не остановятся. А значит, нас ждёт не ночь — а бой.

Мы уже миновали ферму и старую бензозаправку, когда я заметил огни в зеркале заднего вида. Сначала один. Потом ещё два. Машины шли за нами, на приличном расстоянии, не мигая, не сигналя. Только фары — как глаза хищников в джунглях. В этих краях, если за тобой едут без фар — значит, хотят поговорить. Если с фарами — значит, хотят убить. Быстро. Без слов.

— Руби, — сказал я, — пристегнись и ложись ниже. Сейчас будет плохо.

Она взглянула на меня с тем же выражением, с каким смотрят на рёбра в морге — без надежды.

— Это они?

— Почти наверняка.

Я резко свернул в сторону — на грунтовку. Машина затряслась, но держалась. Сзади мигнули фары. Кто-то догонял.

— Сколько их? — спросила она.

— Три машины. В каждой минимум по двое. Может, трое. Не просто шофёры — вооружённые.

— Ты умеешь стрелять?

— Лучше, чем молиться.

Она тихо рассмеялась. Хрипло. Без радости.

— Это звучит обнадёживающе.

Впереди был овраг. Я помнил его — когда-то прятался здесь от полиции. Там был старый заброшенный мост, и путь под ним — узкий, как глотка лжеца. Я свернул на него. Машины сзади увеличили скорость. Кто-то выстрелил. Пуля попала в стекло, оно треснуло паутиной.

— Вниз! — крикнул я.

Она упала на пол. Я вытащил револьвер. Пять патронов. Столько же шансов.

Мы влетели под мост. Я резко затормозил. Машина встала боком, пыль поднялась стеной. Я выскочил, упал за камень. Первая машина не замедлилась — её силуэт промелькнул в пыли, фары осветили меня, но они не стреляли. Они ждали.

Я прицелился. Первая пуля — в фару. Вспышка. Вторая — в лобовое. Крик. Машина вильнула, врезалась в дерево. Одна готова.

Остальные двое остановились. Люди выскочили из них, открыли огонь. Пули стучали по камням, пыль летела в глаза. Я перекатился, стрельнул — один упал. Второй спрятался.

Они пошли в обход. Слева. Один, потом второй. Я знал, что долго не продержусь.

И тут — визг.

Руби.

Она встала. С магнитофоном в руке.

— У меня запись! — закричала она. — У меня голос Линды! Попробуйте — и весь город узнает!

Тишина. На секунду. Потом выстрел.

Я не понял, кто стрелял. Но Руби упала. Магнитофон отлетел в сторону.

Я закричал. Что-то внутри меня порвалось, как шина на скорости. Я вскочил, стрелял наугад. Один, два, три. Крики. Падения.

Потом — тишина.

Я подбежал к Руби. Она жива. Пуля прошла по касательной. Кровь — да. Но не смерть.

Я поднял её. Сел в машину. Мы уехали. Медленно. Дальше по оврагу.

Сзади горели фары. Уже не свет — а пепел.

Через час мы были в городе. Я отвёз её к Карлу Мэддену — старому другу, ветерану, у которого собаки не задают вопросов.

— Береги её, — сказал я. — Если кто спросит — не видел. Если кто узнает — стреляй первым.

Он кивнул.

Я ушёл.

На плёнке был голос Линды Кэрролл. Я слышал его. Приказ. Чёткий. Без сомнений:

— Сделайте всё тихо. И пусть никто не узнает.

Теперь — узнают.

Теперь — поздно прятаться.

Теперь — начинается конец.

Эпизод №13

Лос-Анджелес встретил меня серым утром и запахом дешёвого кофе. Я ехал по Венис-Бульвар, сгорбленный над рулём, будто дорога собиралась съесть меня. Кассета с голосом Линды Кэрролл — теперь моё дыхание. Если бы я потерял её, мог бы сразу выпрыгнуть на автостраду и лечь под грузовик. Но плёнка была у меня. А значит, партия ещё не закончена.

Я оставил Руби у Карла Мэддена. Старый морпех с ружьём и седеющим взглядом. Он не задавал вопросов, не интересовался, что за женщина, почему она дрожит, кто в неё стрелял. Просто принял и закрыл дверь. Такие люди — как последний сейф в банке, в котором держат чужие секреты и прошлое, о котором лучше молчать.

Теперь мне надо было разобраться с двумя другими фигурантами этой чертовой пьесы — Вивьен и Доусоном.

Я знал, где искать. Доусон был слишком горд, чтобы скрываться в подвалах. Он мечтал, чтобы его имя блестело на первых полосах — даже если его голову вынесут на подносе. Вивьен — другое дело. Женщина, способная на всё, лишь бы её не сбросили со сцены.

Мой офис встретил меня тишиной. Жалюзи были наполовину открыты, пыль танцевала в луче света. На столе — пепельница, полная окурков, и пустой стакан. Я налил бурбона, сел и ждал. Долго ждать не пришлось.

Дверь открылась — и вошли они.

Доусон в сером пальто, с лицом, натянутым, как тугой барабан. Сигарета в зубах. Вивьен — сдержанная, в чёрном, будто пришла на похороны, но не знала — свои или мои.

— Ну вот, — сказал Доусон. — Мы снова вместе.

— Какая радость, — буркнул я. — Только не хватает струнного квартета и капельницы.

Вивьен подошла к столу, села. Смотрела прямо на меня, не отводя взгляда.

— Ты нашёл её? — спросила.

— Руби жива, — ответил я. — Пока.

Доусон вздохнул.

— Значит, ты всё-таки вытащил её. Ну, герой, чёрт возьми. Голливуд бы тебя купил с потрохами, если бы узнал, насколько ты упрям.

— Я не герой. Просто не люблю, когда меня используют.

Он хмыкнул.

— Мы не хотели…

— Не ври, — прервал я. — Всё это было спланировано. С самого начала. Ты, Вивьен, Руби. Вы знали, что на неё охотятся. Знали, что если дадите компромат не тому — вас убьют. И решили подставить меня.

— Это неправда, — сказала Вивьен. Голос дрожал. — Мы не хотели, чтобы тебя убили.

— Хотели, чтобы я отвлёк на себя внимание. Принёс кассету. Нашёл Руби. А потом, возможно, умер где-нибудь в пустыне, чтобы не мешать. Простой план.

Доусон встал, подошёл к окну. Посмотрел вниз.

— Мы были в отчаянии. Ты бы тоже так поступил, Рено.

— Я бы сказал правду.

— Правду? — Он усмехнулся. — В этом городе правда умирает в первой же сцене. Здесь побеждает тот, кто врёт убедительно.

Я достал кассету, положил на стол.

— Вот ваша правда. Голос Линды. Приказ. Убийство. Всё, что нужно, чтобы свалить её, мужа, половину мэрии.

Доусон резко обернулся.

— Ты отдашь её?

— Нет.

— Что?

— Я видел, как вы смеялись в номере. Ты и Вивьен. Вы уже праздновали победу. Я — не трофей, Гарри. И не почтовый голубь.

— Ты с ума сошёл! — заорал он. — Ты не понимаешь, что у тебя в руках?!

— Понимаю. Именно поэтому она не у тебя.

Он сделал шаг ко мне. Я поднял руку.

— Только не глупи. У тебя нет ничего, кроме жажды славы. У меня — револьвер и запись.

Вивьен молчала. Лицо стало белее, чем её блузка.

— Что ты хочешь? — тихо спросила она.

— Исчезните. Оба. Сегодня. Сейчас. Билеты на автобус — за мой счёт. Любой город, кроме этого. Если хоть один из вас окажется в пределах 50 миль от Лос-Анджелеса — я отдаю плёнку в прессу. Или в полицию.

— Ты не посмеешь, — сказал Доусон.

— Проверим?

Мы молчали.

Потом Вивьен встала. Подошла ко мне. Глаза блестели от слёз, но голос был ровный.

— Прости.

Я ничего не ответил. Она вышла первой.

Доусон задержался на секунду. Его лицо перекосилось.

— Ты пожалеешь. Ты мог быть на первой полосе.

— Мне хватает задворков. Там хотя бы видно, кто на тебя целится.

Он ушёл. Дверь закрылась. Я остался один.

Налил ещё бурбона. Выпил.

Знал — они не уедут. Такие, как они, не исчезают. Они прячутся. До следующего выстрела.

А значит — эта история ещё не закончена.

Эпизод №14

Лос-Анджелес пил утро медленно. Как больной алкоголик — через дрожащие губы, не глядя в чашку. Город зевал в пробках, сигаретном дыму и фальшивых улыбках. Солнце висело над крышами, как лампа в комнате допросов, и я знал: сегодня оно будет светить только на тех, кто умеет прятать нож за спиной.

Я сидел в своём офисе, в старом кресле, которое скрипело при каждом движении, словно предупреждало: «Осторожно, Рено. Падение близко». На столе — та самая кассета. Запись, с которой всё могло рухнуть. Или возродиться. В ней звучал голос Линды Кэрролл, холодный, как лёд в стакане виски, уверенный, как свод законов мафии. Она отдавала приказ. Убить. Тихо. Без шума. Без последствий.

Я провёл весь вечер, размышляя: что с этим делать? Передать копам? Слить прессе? Или сжечь — и уехать в штат, где никто не знает слова «коррупция»?

Но я знал, что не сделаю ни первого, ни второго, ни третьего. Слишком поздно. Эта история вцепилась в меня, как собака в кость. Отпустить — значит признать, что был просто пешкой. А я не пешка. Я тот, кто досчитает до конца — даже если король уже мёртв.

Они не уехали.

Я знал это ещё до того, как поднял трубку. Но всё равно проверил. Автовокзал? Нет. Билеты на имя Вивьен Грей и Гарри Доусона не выкуплены. Камеры? Да, они были там — но уехали в такси. Через квартал — вышли. Город держал их на ладони, как фокусник свою последнюю карту.

Я выругался. Тихо, без эмоций. Просто привычка. Достал револьвер, проверил патроны. Вышел.

Вивьен жила на Франклин-Авеню. Многоэтажка, окна выходят на холм. Я знал, что она не станет скрываться в мотеле — слишком любит зеркала и запах духов. Я припарковался в тени, под лестницей, и поднялся пешком.

Дверь была не заперта.

Я вошёл — и сразу понял: что-то не так.

Тишина. Плотная. Неестественная. Как будто кто-то нажал «пауза» в середине сцены.

На полу — куртка Доусона. Скомканная, мокрая от чего-то. Рядом — ботинок.

Дальше — кухня. Столик, два бокала. Один перевёрнут.

И в углу — Вивьен.

Она сидела на полу, спиной к стене. Пальцы сжаты в кулак. Глаза — красные. Волосы — растрёпаны. Пистолет лежал рядом, как мёртвая птица.

— Он мёртв, — прошептала она.

— Кто?

— Гарри. Доусон. Он… он хотел уехать. С плёнкой. Сам. Без меня. Сказал, что я теперь обуза. Что я — всего лишь лицо в аннотации.

— И что ты сделала?

— Я ушла. На пять минут. А когда вернулась — он уже лежал. Горло перерезано. Без звука. Кровь… на полу, на стене. Как краска.

Я подошёл ближе. Посмотрел на неё. Она не лгала. Или лгала слишком убедительно.

— Кто?

Она подняла глаза.

— Линда.

— Ты видела её?

— Нет. Но знаю. Это её стиль. Она не прощает. Никого. Доусон — предал. А я…

Она замолчала. Плечи задрожали. Я подошёл, взял её за руку. Она не отдёрнула.

— Пошли. Здесь небезопасно.

— Куда?

— Туда, где полиция не найдёт нас раньше, чем мы решим, что делать.

— У тебя есть план?

— Всегда.

Мы вышли. Я оставил её в машине, вернулся в квартиру. Осмотрел тело. Доусон лежал на полу, глаза открыты, рот — перекошен, будто он так и не договорил последнюю издевку. Удар был профессиональный. Без шума. В шею. Воротник не порван. Запястья целы. Убийца знал, куда бить. И когда.

Я вытер ручки. Ушёл, не оставив следов. На парковке Вивьен курила. Руки тряслись. Я завёл двигатель, и мы поехали.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь я встречусь с Линдой.

— Зачем?

— Чтобы закончить то, что она начала. По-настоящему.

Она посмотрела на меня. Грустно. Как человек, который уже видел финал, но не решался рассказать сюжет.

— И если ты не вернёшься?

— Тогда всё, что у меня есть, получит Куинн. Честный коп. Один из немногих. Он знает, что делать.

— Ты всё предусмотрел?

— Нет. Просто устал от неожиданностей.

Мы доехали до мотеля. Я оставил её в номере. Запер дверь. Дал ей кассету.

— Если через два часа я не вернусь — не звони. Просто езжай. К Куинну. Скажи, что это от меня.

Она кивнула. Я видел: она поняла.

Я вышел в ночь. Лос-Анджелес светился, как лицо покойника, которому забыли закрыть глаза. Я знал: следующая остановка — последняя. Линда Кэрролл не играла в полсилы. И если она убила Доусона — значит, я следующий.

Но теперь у меня был реванш. И я не собирался уходить в тень без выстрела.

Эпизод №15

В Лос-Анджелесе ночь наступает не сразу. Сначала она крадётся по закоулкам, по спинам спящих зданий и крышам, где давно нет антенн. Потом загораются вывески, проносятся первые патрули, и только тогда тьма опускается на город — безмолвная, тяжёлая, как грех на душе прокурора.

Я знал, куда ехать.

Особняк Линды Кэрролл стоял на холме, откуда видно было весь город. Она любила наблюдать, как гниёт власть. Её окна смотрели на небоскрёбы мэрии, на купола судов и башни газет. Она жила выше — буквально и по рангу. И всё это — благодаря чужим слабостям и своему холоду.

Я ехал молча, вцепившись в руль, будто в рукоять последнего шанса. За спиной — убитый Доусон, исчезнувшая Руби, дрожащая Вивьен и одна единственная кассета, которая могла взорвать всё это королевство лжи. Вперёд — в пасть змеи. К женщине, которая заказала смерть и заплатила деньгами, которых не существует на обычных счетах.

У ворот меня ждал водитель. Высокий, с лицом, как бронзовая плита. Он открыл заднюю дверь лимузина.

— Миссис Кэрролл ждёт вас, — сказал он.

— Не сомневаюсь.

Я сел. Машина двинулась. Внутри пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то ещё — что-то острое, как предчувствие.

Линда сидела напротив. Вискарь в руке. Светлое платье, распущенные волосы. Всё выглядело так, будто она только что сошла с рекламы банковской страховки. Только глаза — усталые, как у палача в последнюю смену.

— Привет, Вик, — сказала она.

— Линда.

— Ты вовремя. Я ненавижу, когда мужчины опаздывают. Особенно на такие встречи.

Я посмотрел на неё. Не отводя взгляда.

— Это встреча или расплата?

Она усмехнулась.

— Это предложение. Деловое.

— Убивать снова будете не вы?

— Нет. Я вообще предпочитаю не пачкать руки. Но ты ведь знаешь — иногда приходится.

Я молчал. Она отпила виски, поставила бокал.

— Сто тысяч долларов. Перевод на счёт в банке Майами. Новое имя. Новый паспорт. Новая жизнь. Без Лос-Анджелеса, без Руби, без этой плёнки.

— И всё, что я должен — исчезнуть?

— Да. Не геройствовать. Не кричать в газеты. Просто уехать. Ты ведь всё равно устал, Вик.

— А если я скажу нет?

Она посмотрела в окно.

— Тогда, боюсь, ты слишком быстро приедешь к пристани. Слишком быстро упадёшь в воду. И слишком быстро перестанешь быть проблемой.

Я рассмеялся. Тихо. По-настоящему.

— Ты всегда была уверена, что деньгами можно решить всё?

— Не всё. Но многое. Ты не лучше меня, Вик. Ты тоже торгуешь. Просто дешевле.

— Может быть. Но я всё ещё отличаю правду от смерти.

Она вздохнула. Устало. И вдруг — кивнула водителю.

Машина свернула.

— Куда мы едем?

— К месту, где решаются такие дела. Там, где нет глаз. Где нет камер. Только тишина.

— Пристань.

— Умный. Жаль, что мёртвый.

Я потянулся. Но поздно.

Дверца открылась. С обеих сторон — двое. Мужики, с лицами, выточенными из угля. Один держал пистолет. Второй — просто смотрел. В этом взгляде было всё: приказ, привычка, равнодушие.

Я понял: они собирались меня скинуть. Без слов. Без церемоний.

— Выходи, Рено, — сказал один.

Я вышел. Медленно. Шаг за шагом. Волна пахла мазутом и солью. Пристань скрипела под ногами. Фонарь мигал. Всё как в плохом фильме.

Я остановился у края.

— Последний шанс, Вик, — сказала Линда, оставаясь в машине. — Деньги. Забвение. Или…

Я плюнул в воду. Повернулся.

— Или я умру. Ты слишком многого хочешь, Линда. Но есть одна проблема.

— Какая?

Я прыгнул.

Не в воду. Вперёд. На одного из охранников.

Выстрел. Жар в плече. Второй крикнул. Я ударил его ногой, схватил за запястье, развернул. Пистолет выпал.

Я прыгнул в воду.

Боль ударила по телу. Солёная, холодная, как пощёчина мертвеца. Я погрузился. Пуля прошла по касательной, но жгло так, будто мне прожгли кость.

Нырнул. Вниз. Долго. Пока не исчезли голоса.

Когда вынырнул — я был в двадцати метрах от пристани. Залив темнел. Света почти не было. Машина уезжала. Я остался.

Живой.

Но теперь — вне закона.

Пуля в плече. Полиция в курсе. А я — следующий в очереди.

Линда поставила на меня цену. И теперь я стоил ровно столько, сколько стоит труп в реке.

Значит, время играть в свою игру. В открытую.

Потому что я ещё дышал.

А значит, Линда не победила. Ещё нет.

Эпизод №16

Я шёл по берегу, весь в крови и соли, как выброшенный труп, которому забыли закрыть глаза. Луна висела над Лос-Анджелесом, будто прокурор, который уже видел дело и ждёт признания. Плечо пульсировало, одежда липла к телу, каждый шаг отдавался в голове глухим барабаном. Я был жив — но это было единственное, что в ту ночь можно было отнести к плюсам.

Меня хотели утопить. По-тихому. Без следов. Но я всплыл.

Сначала — в прямом смысле. Потом — в фигуральном.

На следующей улице я нашёл телефон-автомат. Монеты были в кармане, чудом не промокшие. Я набрал короткий номер.

— Это Куинн, — отозвался голос. Глухой, как тень. Уставший, как шрам.

— Это Рено.

— Чёрт... Тебя ищет полгорода, Вик. Новости трещат, что ты исчез, что ты убил Руби. Что…

— Я знаю, — перебил я. — Линда. Она попыталась меня утопить. Её люди. На пристани.

— Где ты?

— Неважно. Мне нужно, чтобы ты послушал кое-что.

Я достал кассету. Она выжила. Несмотря на воду, на выстрел, на всё. Я вслушался в шипение — и понял: запись сохранилась.

Голос Линды:

— Сделайте всё тихо. Пусть Вик исчезнет. Как исчезла она.

Я улыбнулся. Не потому что было весело. А потому что в этом городе иногда правда действительно умеет всплывать.

Я добрался до своего офиса на Сансет ближе к рассвету. Никто не ждал. Окно было выбито, дверь приоткрыта. Пахло порохом и дождём. Всё было перевёрнуто. И всё равно — я был дома.

Я нашёл аптечку, обработал рану. Переоделся. Выпил два глотка из бутылки, оставшейся от старого клиента, который платил больше, чем должен, и умер тише, чем следовало.

Потом я взял кассету и ушёл.

До рассвета оставалось минут двадцать. Я шёл через город, который начал просыпаться: фары на улицах, кофейные киоски, машины, будто ничего не произошло. А я шёл — с уликой, которая могла взорвать всё. И с пулей в плече, как подпись под заявлением.

Я пришёл в участок. На втором этаже горел свет. Куинн ждал. В серой рубашке, без галстука, с глазами, в которых отражался весь этот проклятый город.

Я положил кассету на стол.

— Слушай.

Он включил. Мы молчали.

Когда запись закончилась, он поднял глаза.

— Это конец.

— Нет, — сказал я. — Это начало. Теперь ты знаешь, кто заказал Руби. Кто пытался устранить меня. У тебя всё — голос, мотив, жертвы.

Он кивнул.

— Я соберу материалы. Передам окружному. Если хватит духу — заведут дело. Но тебе лучше исчезнуть. Пока не поздно.

— Я в курсе.

Я встал.

Он протянул мне руку.

— Спасибо, Вик.

Я пожал её. Крепко. Без слов.

На выходе я повернулся.

— Карл Мэдден. Он мёртв?

Куинн кивнул. Медленно.

— Убит. Две пули в грудь. Профессионально. Офицеры нашли следы борьбы. Девушки не было.

— Руби?

— Исчезла.

Я выдохнул. Значит, Линда не просто хотела избавиться от меня. Она разыгрывала всю партию. До конца.

Я вышел на улицу.

Ночь догорела. За горизонтом начинался новый день.

Но для меня — всё ещё ночь. Потому что теперь я был вне закона. Вик Рено. Сыщик. Убийца — по версии газет. Преследуемый — по версии Линды. Последний, кто знает правду — по версии собственной совести.

Я растворился в переулках. И понял: теперь я сам себе алиби.

Потому что мёртвым оно уже не нужно. А я — почти мёртв. Но ещё жив. Пока что.

Эпизод №17

Утро началось, как всегда, без предупреждения. Сначала небо посветлело, будто кто-то над городом зажёг дешёвую лампу. Потом над крышами пополз свет, липкий, выцветший, как старые газеты. Лос-Анджелес просыпался, чихая выхлопными трубами, скрипя жалюзи и подмешивая в кофе цианид городских будней.

Я проснулся на полу своего офиса. Плечо болело, как напоминание о том, что жить — значит, платить. Ушёл за грань, но вернулся. Не потому что хотел. Потому что должен. Кассета с голосом Линды Кэрролл уже была у Куинна, и теперь это была его головная боль. А у меня оставалась только одна цель. Одна женщина.

Руби Грей исчезла.

Убежала? Или её снова украли? После всего — снова в руках врага?

Я знал: пока она не найдена, всё это — лишь черновик. Кровавый, порванный, но не законченный. А я не любил незавершённые истории. Особенно, если в них замешана женщина, которую я вытаскивал из ада.

Я начал с единственного, что у меня осталось: память.

Карл Мэдден был не просто охранником. Он был бывшим морпехом, параноиком, стрелком и другом. Его убили чисто, двумя пулями в грудь. Без шума. Это не просто месть. Это — расчёт.

Линда Кэрролл.

Я вспоминал её лицо, когда она предлагала мне деньги и смерть. Вечный вопрос: зачем? Она ведь могла исчезнуть. Перевести деньги, улететь в Мексику, купить себе новую личность. Но нет. Она решила закончить всё по-своему. Убить Руби. Убрать меня. Поджечь доску, когда проигрывать стало некрасиво.

Я вышел на улицу. Лос-Анджелес уже ревел. Машины гудели, словно плакали. Люди толкались на тротуарах, спеша к своим утренним провалам. Я шёл по Венис-Бульвару, прикидывая, где может быть Руби.

Они не стали бы держать её в городе. Это было бы слишком рискованно. Торн уже сжёг ранчо. Снейк исчез. Доусон — мёртв. Вивьен — вне игры. Где тогда держат ту, из-за кого началась вся эта кровавая опера?

Я вспомнил про подземную сеть. Старые клубы. Сквоты. Заброшенные склады, где раньше хранили апельсины, а теперь — живой товар.

Я знал одного, кто знал об этом больше, чем хотел.

Джино.

Тот самый диджей из «Blue Orchid». С глазами, которые видели, как умирает надежда. Я нашёл его у входа в закусочную на Седьмой улице. Он курил, словно пытался заглушить дрожь внутри. Я сел рядом. Он не удивился.

— Я думал, ты мёртв, Рено.

— Много кто так думал. Но мне не привыкать возвращаться.

— Чего ты хочешь?

— Найти Руби. Снова.

Он долго молчал. Потом бросил окурок, раздавил подошвой.

— Есть место. Старый клуб. Его закрыли ещё при мэре Лоусоне. Но подвалы остались. Подземный вход через туннель у пересечения Десятой и Глендейл. Никто туда не суётся. Кроме тех, кому больше некуда.

— Кто держит это?

— Не знаю. Ходят слухи, что кто-то из старой гвардии Торна. Может быть, сам Снейк. Или Линда. После твоей истории на пристани она не шутит. Говорят, она платит всем. За молчание, за пули, за похищения.

Я кивнул. Встал.

— Спасибо, Джино.

— Только не умирай, Рено. Ты мне нравишься. Даже если ты всё время приносишь беду.

— Я стараюсь.

Клуб на Десятой был похож на гниющий зуб. Вывеска потухла, окна забиты досками, рядом — мусор, бутылки, остатки чужих ночей. Я нашёл вход — за старым магазином шин. Тоннель, уходящий под землю. Тёмный, как конец пути.

Я шёл медленно. Стены капали, пахло сыростью и железом. Где-то вдалеке — голоса. Два. Один — женский. Уставший, сломанный. Другой — мужской. Глухой, как поршень.

Я приблизился. Взял револьвер. Осталось три патрона.

Я знал: второго шанса не будет.

Я вышел из тени.

Руби сидела на полу. В цепях. В лицо — лампа. Рядом — человек. Спина. Лысина. Тату на шее.

Снейк.

Он повернулся. Его лицо не изменилось. Ни удивления. Ни страха. Только холод.

— Я ждал тебя, — сказал он.

— А я надеялся, что ошибусь.

— Ты не умеешь сдаваться, Рено. Это твоя беда.

— А ты не умеешь умирать.

Он выстрелил. Я пригнулся, пуля просвистела над ухом. Я выстрелил в ответ. Один раз. Он отшатнулся. Второй — в грудь. Он упал.

Я подошёл к Руби. Разрезал цепи. Она смотрела на меня, как на мираж.

— Ты... ты снова...

— Да. И на этот раз — до конца.

Мы вышли. Тихо. Медленно. По тоннелю. Наверх — к свету. К миру, который давно утратил совесть.

Уже рассвело.

Я обнял её за плечи. Она дрожала.

— Всё?

— Ещё нет, — сказал я. — Но близко.

Я достал из кармана последнюю кассету. Резервную. Голос Линды. Приказ.

— Это и будет наш выход, Руби. Или наша могила.

Она кивнула.

Я знал: теперь — финал. Или падение.

Но в этот раз я был готов. И у меня был свидетель. Живой.

И я больше не собирался молчать. Ни о чём. Никогда.

Эпизод №18

В Лос-Анджелесе утро бывает двояким. Для одних — начало очередного дня, полного кофе, скуки и затхлого кондиционированного воздуха. Для других — освещение места преступления. Сегодня это был я и Руби. Мы выбрались из подземелья, как тени, промокшие насквозь и больше не желающие прятаться.

Мы стояли у выхода из тоннеля, среди мусора, граффити и кирпичей, от которых веяло безнадёжностью. Снейк остался там — лежать в луже крови, будто часть старого интерьера. Он не выстрелил в третий раз. Не успел. Я забрал цепь, которой была прикована Руби, и выбросил её в люк. Всё было кончено.

Почти.

Я посадил Руби в машину — ту самую, на которой мы когда-то удирали от киллеров в пустыне. Она всё ещё пахла пылью и бензином. Её пальцы дрожали, как у пианистки, которая слишком долго не касалась клавиш. Она молчала, а я не задавал вопросов. Всё было и так ясно. Она выжила. Дважды. И я знал — в третий раз никто ей не даст такой шанс.

Я вёл машину в центр. У меня был план, и он был прост. Раз — передать кассету Куинну. Два — отвезти Руби в прессу. Три — выкурить Линду Кэрролл из её стеклянного дворца.

Четвёртого шага не было.

На Сансет всё было как обычно — неоновые вывески, копы на завтрак, подростки с гитарой и зевота магазинов. Мы припарковались у здания телеканала KLOS. Старый приятель — Джо Бергман — работал там продюсером. Охотился за грязными историями, как акула за кровью. Я позвонил ему заранее, сказал только одно: «Материал года. Без шуток».

Он встретил нас у входа. В пальто, в очках, с лицом человека, который уже чувствует Пулитцера.

— Рено, — сказал он. — Если ты меня обманываешь, я тебя прикончу.

— Я не шучу, Джо. В этой кассете — убийство. И не одно. Голоса — мэрии, девелоперы, Линда Кэрролл.

Он повёл нас в монтажную. Руби держалась за мою руку, как за поручень в лифте, летящем в ад.

Мы вставили кассету.

Зашипела лента. Зашептал город.

— …уберите её, — говорила Линда. — По-тихому. Никаких тел. Никаких следов. Он? Он тоже. Если надо. Только чтоб без шума. Платёж — как всегда. Через фонд. Пусть думают, что это пожертвование на сирот.

Джо побледнел. Замер.

— Ты уверен, что это она?

— Более чем. Есть свидетели. Руби. Убитые. Подпольные тюрьмы. Шантаж.

Он выключил магнитофон.

— Мы пустим это в эфир. Сегодня. В девять вечера. После главных новостей.

— Надеюсь, ты понимаешь, кого ты трогаешь.

— Надеюсь, ты понимаешь, как работает журналистика.

Я кивнул. Мы договорились, что через два часа он отправит копию в три редакции. Полиция тоже получит её. Всё должно было произойти синхронно. Чтобы не успели заткнуть. Ни прессу. Ни Руби.

Мы вышли на улицу. Руби наконец заговорила:

— Мы сделали это?

— Почти.

— Она…

— Она ещё не поняла, что проиграла. Но уже чувствует.

Я отвёз Руби к Куинну. На задний вход в участок. Он ждал. Мы втроём поднялись в его кабинет, тихо, как заговорщики.

Кассета была в кармане. Улики — в голове. Свидетель — живая, с доказательствами. Теперь всё зависело от одного — от времени.

— Вик, — сказал Куинн, — ты действительно собрал всё.

— Не я. Она. А я — просто донёс.

Он взял у нас кассету, сделал копии. Улыбнулся.

— Я сегодня не уйду домой. До ночи. Это дело сгорит, если мы его не дожмём.

— Тогда начни с ордера. На Линду Кэрролл. И на её мужа. Там длинный список.

— Понял.

Мы вышли.

В коридоре я услышал, как кто-то крикнул:

— СРОЧНОЕ! KLOS передаёт, что крупные политические фигуры в городе замешаны в преступных схемах…

Я и Руби остановились. Телевизор в приёмной заиграл знакомым голосом диктора.

— …в нашем распоряжении оказалась аудиозапись, в которой прозвучал голос, предположительно принадлежащий Линде Кэрролл, супруге известного девелопера Бадди Кэрролла. На записи слышны приказы устранить некую женщину и человека, якобы расследовавшего это исчезновение…

Я посмотрел на Руби. Она закрыла глаза.

— Всё, — сказала она. — Теперь всё.

Но я знал — это ещё не конец.

Позже вечером я пошёл к особняку Кэрроллов. Без приглашения.

Дверь открыла она.

Линда. Уже не королева. Уже не над миром. Волосы собраны, взгляд тяжёлый.

— Я ждала, что ты придёшь, — сказала она.

— Не сомневался.

— Сколько стоит, чтобы ты ушёл?

— Всё, что у тебя осталось. А этого мало.

— Ты ведь знаешь, что они не посадят меня. Ни меня, ни Бадди. У нас адвокаты, фонды, друзья. Это не Нью-Йорк, Вик. Это Лос-Анджелес.

— Я не суд. Я — улица. А улица помнит.

Я достал пистолет. Она не вздрогнула.

— Что ты будешь делать?

— Ничего. Пока. Пусть закон попробует. Если не получится — я вернусь. И на этот раз я не спрошу, кто отдавал приказы.

Я ушёл.

На улице пахло жареным кофе и дымом.

Я был не героем. Не победителем. Не спасителем.

Но я выжил.

И теперь город знал, что правда ещё может говорить. Даже если голос её хрипит от боли.

А Руби?

Она уехала. Сказала спасибо. Сказала, что начнёт всё заново.

И я ей поверил.

Потому что у неё было лицо человека, который видел край. И выбрал шаг назад.

Вик Рено. Детектив. Бывший. Или всё ещё. Пока жив — всё ещё. Пока Лос-Анджелес не снова наступит на горло.

А он всегда наступает. В этом городе даже правда — с ножом за спиной.

И всё же — я остался. На всякий случай. На чёрный день. На очередной выстрел в темноте.

И, может быть, на новую историю. Ту, где я смогу вовремя выстрелить первым.

Эпизод №19

Лос-Анджелес снова был спокоен. По крайней мере, так казалось. Улицы дышали жаром полуденного солнца, магазины шумели музыкой из дешёвых колонок, а воздух был густым от бензина, кукурузного масла и старой вины. После всего, что случилось, город сделал вид, что ничего не произошло. Как будто мэрия не дрожала в ожидании ордеров, как будто имя Кэрролл всё ещё значило успех, а не грязную статью в вечерних новостях.

Я сидел в своём кабинете, в старом кожаном кресле, и пил кофе, который на вкус напоминал гвоздику, вымоченную в машинном масле. Рядом на подоконнике стояла бутылка бурбона. На всякий случай. У меня всегда был "всякий случай".

Дверь открылась. Без стука. Только один человек мог позволить себе это — Куинн.

— Тебя теперь можно звать живой легендой, Вик, — сказал он, подходя ближе. — Газеты уже пять раз написали, что ты то умер, то исчез, то женился на Руби.

— Угу, — буркнул я. — Только в последнем случае я бы, наверное, уже начал пить.

Он усмехнулся. Сел на край стола, достал сигарету. Не закурил.

— Ты знаешь, чем закончилась история?

— Просвети.

— Кэрролл — в бегах. Ушёл через Ванкувер, потом в Европу. Официально — в командировке. Неофициально — у нас на него ордер. Но с его деньгами он может прожить долго. Очень долго. Даже если будет спать в аэропортах.

— Линда?

— Под домашним арестом. Дом, кстати, на охране, как крепость. Но она там. Сидит. Адвокаты пока дерутся с окружной прокуратурой. Тянут время. Тянут нервы. Но её записи — в деле. Твоё имя — в материалах. И кое-кто из больших людей уже начал сдавать. Никто не хочет быть первым в клетке.

— Что с Торном?

— Мёртв. Нашли в пустыне. Пуля в висок. Явно не самоубийство. Думаем, это Снейк. Или кто-то из его бывших.

— Он мёртв. Видел своими глазами.

Куинн нахмурился.

— Ты уверен?

— Я смотрел, как он умирал. Дважды не умирают.

— В нашем городе — всё возможно.

Я не спорил. В Лос-Анджелесе даже покойники умеют подписывать контракты.

— И что теперь? — спросил я.

— Прокурор предлагает тебе иммунитет. В обмен на свидетельство. Ты выступишь — и станешь чистым. Ну, насколько это возможно.

— А если откажусь?

— Тогда ты остаёшься Вик Рено. Частный сыщик, с пулей в плече и прошлым, которое шепчет в темноте. Твоя жизнь. Твой выбор.

Я посмотрел на окно. За стеклом — город. Как большой аквариум, где плавают акулы и улыбаются, будто они дельфины. Я думал о Руби. Она уехала. В Нью-Йорк. Сказала, что начнёт петь. Что попробует снова. Улыбнулась — и исчезла за дверью так, как только женщины умеют: будто никогда не существовали.

— Я подумаю, — сказал я.

Куинн встал. Пожал мне руку.

— Подумай быстрее. Пока не началась новая буря.

Он ушёл. А я остался. С одиночеством и шепчущим городом.

Через пару часов ко мне заглянул Джино. Улыбался, как всегда. Но в глазах — тревога.

— У тебя гости, Вик.

— Кто?

— Двое. Один — из газет. Другой — кто-то из прокуратуры. Хочешь, чтобы я их отшил?

— Пускай заходят.

Они вошли. Один — в дорогом пиджаке, с блокнотом. Второй — лысоватый, с папкой в руках. Сели напротив.

— Мистер Рено, — начал прокурор, — мы хотели бы прояснить с вами один вопрос. Речь идёт о дополнительной аудиозаписи.

Я напрягся.

— Какой именно?

— У нас есть информация, что Снейк делал дубликаты. И что у него был второй заказчик. Человек, связанный с мэрией.

— Кто?

— Мы не знаем. Но полагаем, что у вас есть ключ. Либо имя, либо копия, либо что-то ещё.

Я молчал. Потому что я знал. У Доусона была ещё одна плёнка. Он держал её на случай, если всё пойдёт не по плану. А пошло. И теперь эта плёнка могла стоить чьей-то жизни.

— У меня её нет, — сказал я.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Они ушли.

Я остался.

И начал думать. Потому что если кто-то ещё замешан — значит, всё это ещё не финал.

И я чувствовал — меня снова втягивают. Снова ищут. Снова нацеливаются.

Я достал бурбон. Налил.

Лос-Анджелес никогда не отпускал своих. Он просто давал передышку.

А потом — снова затягивал удавку.

И если завтра мне снова придётся стрелять — я буду готов. Потому что я всё ещё Вик Рено. И я всё ещё помню, как пахнет предательство.

Особенно в полночь. Когда город засыпает.

И когда правда выходит на охоту.

Эпизод №20

Лос-Анджелес затихал. В такие ночи даже ветер дышал тише обычного — будто город ждал выстрела, который не прозвучал в прошлой главе. Мне было не по себе. Не от страха — он давно ушёл, растворившись в выстрелах, побегах и допросах. А от ощущения, что занавес вот-вот опустится, а я всё ещё стою на сцене, не договорив финальную реплику.

За окном шелестели листья, не зная, что с ними делать: падать или держаться. Внутри офиса пахло виски, пылью и порохом — как и положено кабинету частного детектива, который слишком долго живёт в чужих историях.

Я не спал вторую ночь. Прокручивал всё по кругу: Снейк, Линда, Торн, Кэрролл. Куинн сказал, что город зашевелился. Что пошли ордера, что несколько человек уже дали показания. Но все эти слова не значили ничего, пока где-то в подвале лежит ещё одна плёнка. О чём она? Кто на ней? Я знал, что в этой истории есть ещё один игрок. Кто-то, кто не просто стоял за Линдой — а управлял ею.

И мне нужно было его найти. До того, как он найдёт меня.

В два ночи я вышел на улицу. Квартал дышал привычной смесью мусора, машин и чьих-то проклятий. Я шёл в сторону редакции The Tribune. Газета, в которой когда-то работал Доусон. Я знал, что у него там был тайник. Где он прятал самое важное. Самое грязное.

Редакция была тёмной. Только одно окно светилось — ночной выпуск. Я поднялся по пожарной лестнице. У меня был ключ. Доусон когда-то дал его, "на всякий случай". Случай наступил.

Внутри пахло бумагой и кофе. На третьем этаже — архив. Я вошёл. Стеллажи, ящики, коробки. Я знал, что искать: деревянный ящик с наклейкой "D-GRAY — личное".

Он был там.

Открыл — и нашёл: кассета. Не подписана. Только дата — три недели назад. Я сунул её в карман. Но был ещё один конверт. Я раскрыл — внутри фотография.

На ней — Линда. Но не одна.

Рядом с ней — человек. Среднего роста, в очках. Я прищурился. Что-то знакомое…

Политик.

Я вспомнил. Его звали Милтон Хейвуд. Заместитель окружного прокурора. Он часто появлялся в прессе, улыбался, говорил о борьбе с преступностью. А ещё — вёл фонды. Через которые проходили пожертвования. И — как мы теперь знали — выплаты за убийства.

Я закрыл ящик. Вышел. В голове крутился один вопрос: почему Доусон хранил это здесь? Ответ был прост — боялся. Он знал, что за Линдой кто-то стоит. И теперь я знал имя.

Хейвуд.

Я вышел на улицу. Телефон-автомат стоял на углу. Я набрал номер Куинна.

— Рено, — отозвался он, хрипло. — Ты жив?

— Пока что. Слушай внимательно. Есть ещё один. Хейвуд. У него связь с фондами Линды. Он был на фото с ней. У Доусона в тайнике.

— Ты уверен?

— Более чем.

— Тогда держись. Я высылаю людей.

— Нет. Пока нет. Он может уйти. Я сам.

— Чёрт, Вик…

Я повесил трубку. Потому что знал: если он вмешается, Хейвуд исчезнет.

Я поехал к дому Хейвуда. Бенедикт-Каньон, вилла за три миллиона. Свет не горел, но я знал — он там. Такие люди не бегут. Они верят, что мир принадлежит им.

Я поднялся по лестнице. Пистолет в кобуре. На всякий случай.

Он открыл сам.

— О, — сказал он. — Частный сыщик. Я вас помню. Виктор Рено. Вы ведь работали по делу Руби Грей.

— Она жива, — сказал я. — И дала показания. Как и Линда. Но есть одна деталь. Деньги. Через ваш фонд. От неё — к Снейку. Заказ. Убийство.

Он усмехнулся. Спокойно. Как человек, у которого всё под контролем.

— У вас нет доказательств.

— У меня есть кассета. И фотография. Вы с Линдой. Доусон держал её в редакции. Под замком. Уверен, его смерть вам была удобна.

Он подошёл к бару. Налил себе виски.

— Всё, что вы говорите, — слухи. Без подписи. Без аудиозаписи. Без свидетелей.

— А если я дам плёнку в прессу?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — кивнул.

— Вы не уйдёте отсюда.

Я увидел движение. Слева. Один из его людей. Я выстрелил. Пуля в плечо. Второй — справа. Я нырнул за диван. Стреляли вслепую. Я попал в одного. Второй побежал. Я выскочил на улицу. Хейвуд кричал в рацию. Но я уже прыгнул в машину и уехал.

Через час я был у Куинна.

Передал ему кассету. Фотографию.

— Вот и конец, — сказал я.

Он кивнул.

— Ты сделал всё. Остальное — за нами.

— Я хочу исчезнуть. На время.

— У тебя есть куда?

— Найду. Я умею жить в тени.

Он пожал мне руку. Сжал крепко.

— Если что — звони.

— Не сомневайся.

Я уехал.

На окраину. На съёмную квартиру, где не было мебели. Только матрас, стол, и окно в никуда.

Руби иногда звонила. Из Нью-Йорка. Голос стал увереннее. Она пела. Я слушал. Молчал. Потому что слов уже не было.

Я смотрел в окно. Пил дешёвый виски. И знал: правда вышла наружу.

Но город не спал.

Лос-Анджелес ждал.

Новую историю.

Новый выстрел.

И новую ночь, в которой снова кто-то сгорит.

Потому что даже если справедливость победила — тени всё ещё здесь.

А я всё ещё Рено.

И если снова начнётся — я снова подниму револьвер.

И буду стрелять первым.

Уважаемые читатели! Ссылка на следующую часть: https://dzen.ru/a/aEbUbb7Yj290xqNK