...Продолжение, предыдущая часть здесь: https://dzen.ru/a/aEbUIgg-aVK3a7j1
Эпизод №21
Особняк Кэрроллов стоял, как мёртвый лев в пустыне: величественный, но уже не опасный. На воротах — ржавчина. На окнах — пыль. На душе — тишина. Тишина, в которой даже тени казались чужими. Я знал: Линда ждёт меня. Не потому что хочет. Потому что больше никто не придёт.
Я поднялся по ступеням. Они гудели под ногами, как струны старого пианино. Когда-то здесь давали приёмы, шампанское лилось рекой, журналисты глотали улыбки Кэрролла, не замечая крови у основания лестницы. Сегодня — только я и ночь.
Дверь была приоткрыта.
Я толкнул её.
— Линда, — сказал я, не повышая голоса.
Тишина.
В гостиной всё было, как раньше. Стекло. Мрамор. Старое пианино, закрытое крышкой. Только вместо музыки — виски и пистолет. Она сидела у окна. Лицо повернуто к свету. Волосы собраны. Бокал в руке. В другой — револьвер.
Я прошёл внутрь. Медленно.
— Ты пришёл, — сказала она. Голос хриплый. Без силы.
— Не мог не прийти.
— Зачем?
— Чтобы закончить. Раз и навсегда.
Она усмехнулась.
— Ты выиграл, Вик. Или почти. Я сделала ход — но доска сгорела. Мэр ушёл. Кэрролл сбежал. Торн мёртв. Я — осталась.
— И?
— И всё. Ничего больше нет.
— Есть. Признание. Последняя правда. О том, кто заказал кого. О том, кто платил. О том, зачем.
— Думаешь, кому-то будет легче от этой правды?
— Мне — да.
Она отпила из бокала.
— Я ненавидела Руби. Не за то, что она была с Бадди. А за то, что могла уйти. А я — нет. За то, что пела, как будто ей было мало жизни. А я… я уже не жила.
— И ты решила убить её?
— Я решила заплатить. Это другое. Я выросла среди тех, кто платит за всё. За молчание, за любовь, за смерть.
Я сел напротив. Положил руки на колени. Без пистолета. Без угроз.
— Снейк говорил, что ты платила лично. Через фонд. Что ты выбирала людей.
— Выбор — единственное, что у меня было. Всё остальное мне дали. Или отняли.
— А Доусон?
— Он играл свою игру. Я его не убивала. Он умер от собственного страха.
Я знал, что это ложь. Но пусть. Пусть она думает, что держит контроль.
— Что теперь? — спросил я.
Она посмотрела на пистолет.
— Теперь ты уходишь.
— Нет.
— Тогда слушай. Я выстрелю. Один раз. В сердце. Без сцены. Без крови на стенах. Только выстрел — и всё. Ты скажешь полиции, что пришёл слишком поздно. Что я оставила записку. Ты умеешь сочинять. Напишешь красиво.
— Линда…
— Не перебивай. Я устала. От себя, от города, от лжи. Даже от виски.
Она подняла пистолет. Медленно. Спокойно. Как актриса, заканчивающая монолог.
— У мёртвых нет алиби, Вик. Но у меня — тоже нет.
Я встал.
— Есть. Ты можешь говорить. Сдаться. Рассказать.
— Чтобы они посадили меня в клетку? Чтобы каждый день мне напоминали, кем я была?
— Чтобы ты осталась живой.
Она улыбнулась. Тихо.
— Слишком поздно.
Выстрел.
Короткий, глухой. Бокал упал на пол. Стекло рассыпалось.
Я бросился к ней.
Пульс. Слабый. Потом — нет.
Револьвер выскользнул из руки. Она была красива. Даже в смерти.
Я сидел с ней, пока не приехали копы. Куинн вошёл первым. Посмотрел — и всё понял.
— Она призналась? — спросил он.
— Да. Без слов.
Он кивнул. Накрыл её пледом. Позвал ребят.
Я вышел на улицу.
Ночь была холодной. Но чистой.
Я закурил. Смотрел на небо.
Финал.
Не голливудский. Без аплодисментов. Без музыки.
Но честный.
Линда ушла. Руби жива. Кэрролл в бегах. Торн в земле. Снейк — тоже. Кассеты переданы. Мэр подал в отставку. Куинн стал героем.
А я — остался. Наедине с городом.
Лос-Анджелес снова сделал вид, что ничего не было.
Но я помнил.
Я всегда помню.
И если снова кто-то захочет стереть чужое имя — я снова достану револьвер.
Потому что в этом городе даже мёртвым не дают алиби.
А я — живой. Пока что.
Эпизод №22
Лос-Анджелес наконец выдохнул. Сквозь утренний смог и сиреневый свет над улицами, город будто впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза. Полиция молчала, пресса писала, как заведённая, а Руби Грей пела на сцене в Нью-Йорке, как будто всё это было когда-то — во сне или в кино, где герой умирает, но успевает спасти девушку.
А я остался.
Куинн предложил мне работу. Он сказал: «Ты знаешь город лучше, чем любой коп. Даже если половину времени ты был на той стороне, где люди держат пистолет в левой руке и ложь на языке». Я сказал, что подумаю. Он усмехнулся: «Ты всё равно вернёшься, Рено. Город в тебе. Глубже пули».
Он был прав. Город был во мне. И не хотел выходить.
Офис на Сансет я закрыл. Навсегда. Повесил табличку «На переучёт». Ни один клиент не пришёл спросить, что случилось. Ни один старый знакомый не спросил: «Ты ещё жив?» Даже старик с газетами на углу сказал просто: «Погода меняется». Он имел в виду не небо.
Я снял комнату в Мид-Сити. Старое здание. Одна лампа, одно окно, один стол. Бутылка стояла в тени, пыльная. Я почти не пил. Только по вечерам, когда город снова начинал дышать жаром и тоской. По вечерам, когда я слышал по радио джаз и представлял, как Руби снова поёт. Там, далеко. Без страха.
Линда Кэрролл была мертва. Следствие закрыли быстро. Самоубийство. Дело на стол прокурора. Две страницы. Никаких апелляций. Прессу накормили словами, а копов — кофе. Никто не вспомнил, кем она была. Только кем она стала — тенью. Всё остальное стёрли. Даже фотографии.
А Кэрролл? Его видели в Марракеше, потом в Лиссабоне. Вроде бы в Панаме. Кто-то даже прислал открытку в полицию с надписью: «Я скучаю по дождю». Без подписи. Я знал — он жив. Он дышит. Он вспоминает. И он ждёт.
Меня.
Потому что я не закончил. Не подписал страницу. Не отдал последнюю плату.
Однажды вечером ко мне постучали.
Три удара. Быстрые. Резкие.
Я открыл. На пороге стоял мальчишка. Не старше пятнадцати. Глаза зелёные. Куртка велика, волосы торчат.
— Вы Вик Рено?
— Зависит от того, кто спрашивает.
— У меня письмо. От женщины. Она сказала, вы поймёте.
Он протянул конверт. Я взял. Он ушёл, не оглянувшись.
В письме — коротко.
«Вик. Мне сказали, ты всё ещё жив. Это хорошо. Я в Чикаго. Работаю в маленьком клубе. Пою. Иногда улыбаюсь. Иногда думаю о тебе. Если ты когда-нибудь снова услышишь музыку — знай, что я пою не только для публики. С любовью, Р.»
Я закурил. Сел у окна. Смотрел на пустую улицу. Где когда-то я спасал женщин, стрелял в убийц, продавал совесть по частям.
Теперь всё было тихо.
И всё же я знал — это не конец.
Не в этом городе.
Потому что на следующее утро раздался звонок.
— Рено? — голос был женский, хриплый. — Мне нужен человек, который умеет исчезать. И возвращаться.
— Я больше не в деле, леди.
— Они убили моего мужа. А теперь хотят меня. У меня есть имена. И плёнка.
Я посмотрел на револьвер в ящике. Он пылился. Но был заряжен.
— Назовите адрес.
Она назвала. Я записал.
Повесил трубку. Встал.
Надев плащ.
Взял пистолет.
И вышел.
Потому что даже если всё кончено — город не отпускает.
А я — всё ещё Вик Рено.
И всё ещё помню, как стрелять первым.