Легендарный колумбиец прошёл непростой путь от первых тестов и трудных условий до гонок в Королеве автоспорта. Его история — о том, как упорство и готовность работать могут привести к большим результатам, даже если начало кажется совсем непростым.
Хуан-Пабло Монтойя ворвался в Формулу-1 уже состоявшимся гонщиком — за плечами были победы в Индикаре, Инди-500 и титул в Формуле-3000. В главной серии он сразу же вступил в открытую борьбу с Михаэлем Шумахером, которого в паддоке тогда воспринимали почти как неприкасаемого. Их дуэли моментально стали хитом, а резкие атаки Монтойи — визитной карточкой его стиля. Одержав семь побед в Гран-при, он прочно вошёл в число сильнейших пилотов начала 2000-х.
Однако в 2006 году, прямо по ходу сезона, карьера в Формуле-1 неожиданно оборвалась. Уход оказался резким, почти внезапным — без привычных для топ-пилота проводов и пафосных заявлений. Но уже позже стали понятны и причины, и внутренние ощущения гонщика от происходившего в команде. Хуан Пабло подробно обо всем рассказал.
Все о болидах
Сравнивая технику, с которой довелось работать, он всегда выделял болиды Формулы-1 своего периода — сверхлёгкие (всего 600 кг вместе с пилотом), невероятно быстрые и жёсткие по управлению. Это были настоящие гоночные машины, в отличие от более тяжёлых и простых современных болидов Индикара. По расчётам, каждый лишний килограмм тогда отнимал 0,3–0,4 секунды на круге, а мощность доходила до 1000 л.с. При этом использовались шины с канавками, которые ограничивали сцепление. Если бы вместо них были слики, скорости могли бы дойти до уровня, при котором физические нагрузки стали бы критичны.
Особое место в его карьере заняли «Уильямсы» FW23 и FW24. Тогда ещё использовалась квалификация в формате четырёх попыток, и именно она оставила сильные впечатления. Первый быстрый круг показывал, насколько пилот в форме, второй позволял что-то улучшить, третий — выложиться по максимуму. А в четвёртой попытке можно было пойти на сумасшедший риск — и иногда это приносило результат.
С самого начала гоночной карьеры его влекли большие, мощные машины. Управлять техникой с избытком «лошадей» ему было проще, чем с менее мощной — вопреки здравому смыслу. Чем серьезнее машина, тем выше его конкурентоспособность. «Я люблю большие и мощные машины. Если мне дать много „лошадиных сил“, я поеду лучше, чем кто-либо другой. Чем больше мощности — тем для меня проще. Точнее, для меня сложность остается неизменной, а остальным такими машинами управлять сложнее». Он быстро адаптировался к агрессивному стилю: «Я приноровился к тому, чтобы „швырять“ машину куда хочу. Я не ехал как по рельсам, а скользил. И чем сильнее скользил, тем быстрее ехал». Так, например, в Португалии он взял поул с отрывом 0,3 секунды — несмотря на то, что потерял почти 0,6 в последнем повороте, где его чуть не развернуло.
Он быстро освоился и в Формуле-3000 — именно там мощность, по его ощущениям, наконец соответствовала его стилю. Легкость управления, о которой другие только мечтали, давалась ему интуитивно. А вот в Формуле-3, где нужно было быть филигранным, такой уверенности не было.
В «Уильямсе» он оказался в сильной, хорошо организованной команде. Это был один из лучших коллективов тех лет — можно сравнить с современной «Ред Булл». Тем не менее, он оказался в неудачное время. Господствовала «Феррари», и бороться с ней было почти невозможно. Потом пришёл этап с «Маклареном» — и тоже неудачно: его уход совпал с началом взлёта команды. «Если бы остался ещё на год, то, возможно, стал бы чемпионом. Но я не хотел оставаться. Знал, что команда в будущем станет хорошей, но мне не хотелось в тот момент быть её частью». Возраст брал своё: к тому моменту ему было 31, и он не видел смысла тратить ещё несколько лет на борьбу за шестые места. Особенно в условиях нехватки мощности: при всех усилиях, вложенных в подвеску и настройку болида, мотор не позволял реализовать потенциал машины.
Ключевая проблема «Макларена» для него заключалась в управляемости. Он не кричал об этом на публику, но испытывал настоящие страдания от вождения машины 2005 года. «Боже, я просто не мог ею управлять. Когда я впервые проехал установочный круг, то вернулся в боксы и сказал механикам: „Кажется, что-то сломано“». На его взгляд, задняя часть вела себя нестабильно, но после проверки оказалось, что такая была сама концепция машины. Несмотря на то что болид был потенциально быстрее «Уильямса», отсутствие баланса перечёркивало все преимущества. «Если бы в ней был баланс, который был у „Уильямса“ — я бы выигрывал с преимуществом в два круга». Но он так и не стал рассказывать об этом открыто: посчитал неуважением говорить, что машина управляется плохо. Особенно в коллективе, где к нему относились хорошо, несмотря на внутренние конфликты, которые он тоже чувствовал.
Жалел ли об уходе из Ф1?
Когда в середине 2006 года он ушёл из Формулы-1, это не было исключительно его решением. Свою роль сыграло предложение из NASCAR и общее недовольство команды. Ему поступил пятилетний контракт из США — это был шанс продлить карьеру, жить в стране, которая ему нравилась, и гоняться до 45 лет. Он был готов остаться в «Макларене» хотя бы до следующей гонки, но Рон Деннис сказал:
«Ты не сконцентрирован, твой разум где-то витает. Мы не хотим, чтобы ты продолжал».
Он не спорил.
О своём уходе Хуан-Пабло никогда не жалел. Даже когда Берни Экклстоун звонил с попыткой вернуть его в «Формулу-1», он отказался. Контракт с NASCAR уже был подписан, а единственным сценарием возвращения он видел «Феррари» — но в команде тогда выступал Михаэль Шумахер, и быть вторым номером он не хотел. К своей карьере он относится спокойно:
«Да, она была довольно короткой и могла бы оказаться длиннее, если бы я захотел — но я не захотел».
Как начинал простой парень из Колумбии
Путь в автоспорт для Монтойи начался с картинга в Колумбии. В стране тогда гонялись не больше 10–15 детей, но он сумел выиграть два чемпионата мира. Переход на машины в 17 лет оказался спонтанным. В первой гонке, которая называлась «Шевроле спринт», он заменил друга, сломавшего обе ноги. Пришлось учиться с нуля: где тормоз, когда переключать передачи — всё объяснили за день. Благодаря системе реверсивной решётки он стартовал с середины пелотона и выиграл оба заезда. Тогда и началось. Он вспоминал, как во время гонки поравнялся с соперником по картингу и заметил, насколько тот был сосредоточен: «Я чуть не засмеялся: почему он так напрягался? Мы же ехали по прямой!».
Его первая машина, британский «Воксолл», выдавала всего 120 л.с. на уровне моря, но в условиях высокогорной Боготы мощность снижалась до 95. И всё равно он с ней выигрывал. Ранние победы стали основой будущего пути — пути, который позже приведёт его в Формулу-1, NASCAR и к мировой известности.
Хуан-Пабло Монтойя никогда не считал себя выдающимся гонщиком. Его путь в большой спорт начался с переезда в Европу по инициативе отца, который стремился продолжить карьеру сына на более высоком уровне. После успешного сезона в «Барбер Сааб Про» и нескольких стартов в Мексике, Монтойя получил возможность пройти тесты в команде Пола Стюарта. Именно на этих тестах случился один из первых серьёзных эпизодов в его карьере: во время разгона по длинной прямой перед сложным поворотом тормоза не оказалось — педаль просто отломалась. «Я нажал на тормоз и не нашел его, — вспоминает Хуан-Пабло, — сначала пытался ускоряться, потом искал сцепление, но ничего не получалось. И все равно меня взяли: видимо, несмотря на аварию, я проехал достаточно хорошо».
Следующий этап карьеры связан с работой в команде, где консультантом был доктор Хельмут Марко, ныне известный как советник «Ред Булл». Марко подозревал, что Монтойя в 1997 году намеренно не обгонял лидера чемпионата Рикардо Зонту из «Суперновы», ведь сам Хуан-Пабло должен был перейти туда в следующем сезоне. Однако причина была проще — неверные настройки коробки передач. «Пятая скорость была слишком длинной, я не мог достичь лимитатора на прямых и не мог обогнать», — объясняет гонщик. На тот момент финансовое положение Хуана-Пабло было крайне сложным — он согласился на роль тест-пилота в «Супернове» без зарплаты, ночуя в грузовике команды и питаясь самым скромным образом. «Мы ездили в Италии на тесты, и я покупал в супермаркете ризотто на весь день, — рассказывает Монтойя, — эти трудности учат ценить каждую возможность и выкладываться на максимум». Именно такая работа с возможностями сделала его отличным исполнителем в спорте.
Интересное начало романа с Формулой-1
Поворотным моментом стала его попытка пробиться в Формулу-1 в конце 1997 года, когда после победы в гонке Формулы-3000 в Хересе Монтойя получил приглашение на тесты от команды Фрэнка Уильямса. На тех тестах он быстро адаптировался к новым узким машинам и шинам с канавками, несмотря на сильную боль в шее — голова тряслась от вибраций на поребриках. «Мне пришлось много тренировать шею, чтобы справиться с этим», — вспоминает гонщик. В итоге, хоть он и показывал результаты лучше, чем боевые пилоты, контракт получил не он, а Алекс Занарди. Монтойя отказался от дальнейших тестов, посчитав, что его не выберут, но Уильямс настоял, и гонщик всё же приехал. Там он встретился с Чипом Гэнасси — боссом американской команды в Индикаре, который предложил контракт на три года. Для Монтойи это был знак, что шансов в Ф1 нет, и он решил строить карьеру в США.
Первый сезон в Индикаре принес колумбийцу титул чемпиона — успех, который подтверждал правильность выбора. Однако спустя некоторое время Уильямс снова предложил Монтойе вернуться в Формулу-1. «Я объяснил, что у меня контракт с Гэнасси, но он сказал, что обо всем позаботится, — рассказывает Хуан-Пабло. — Я сразу подписал контракт — мне было важно просто гоняться в Ф1, без лишних разговоров о деньгах».
Все остальное — уже история.
Лучшие соперники и напарники Хуано-Пабло Монтойи
Одним из ключевых этапов в карьере Монтойи стали первые серьезные тесты в Хересе, где ему пришлось соперничать с Ральфом Шумахером. Ральф был невероятно быстр и стабилен — каждый раз, когда Монтойя приближался к нему по времени, Ральф поднимал планку, показывая всё более высокий уровень. На тестах в Кьялами Монтойя постоянно оставался близко, но догнать Ральфа так и не смог. Колумбийский пилот отмечал, что Ральф был «чертовски быстр» и не был склонен щедро делиться данными с напарниками, что отражало жесткую культуру тех лет. Психологическая сторона немца была весьма уязвимой: «Если ты превосходил его хотя бы на тысячную секунды — он начинал сомневаться во всем, что делал».
В сравнении с Ральфом Кими Райкконен выделялся особенно мощным темпом в гонках, но личная дисциплина у финна была не всегда на высоте — Кими часто пропадал на вечеринках и не всегда мог контролировать себя. В ответ на вопросы о том, правдивы ли знаменитые загулы Кими, Монтойя с иронией говорил, что ни на одну из этих вечеринок никто его так и не пригласил.
Что касается противостояния с Михаэлем Шумахером, Монтойя признавал, что немец был соперником высочайшего уровня, сравнимым с современным Льюисом Хэмилтоном. Однако для Монтойи Шумахер не был неприкасаемым богом, а просто гонщиком, которого необходимо было обогнать ради победы. При этом, учитывая, что их машины никогда не были равны «Феррари», колумбиец отмечал: «Для победы над Шумахером требовалось работать лучше него». Особенно запомнился обгон после рестарта на Гран-при Бразилии 2001 года, который стал для Монтойи «золотой возможностью» показать себя.
Этот маневр придал колумбийцу уверенности, что он сможет закрепиться в «Формуле-1» и продолжить карьеру, а отношения между Монтойей и Шумахером остались формальными. Как говорил ХПМ: «их не было до того момента, не появились они и впредь».
Кто он для вас?
Монтойя остался в истории не просто как гонщик, который обгонял Шумахера и выигрывал гонки. А как человек, который не прогнулся. Ни перед Фрэнком Уильямсом, ни перед Берни Экклстоуном, ни перед Роном Деннисом. Он мог ночевать в грузовике и есть рис за евро, мог хлопнуть дверью в «Формуле-1» и уехать в NASCAR. Он делал то, что считал нужным. Он никогда не был удобным. Зато был настоящим. И потому запомнился.
А кем он запомнился вам?