В 1930 году арестовали Сергея Ивановича с младшими сыновьями, Алексеем (1901 г.р.) и Петром (1903 г.р.). Петра отправили в ссылку в Сибирь, а отца с Алексеем и семьёй – в Коми АССР, в поселок Усть-Коин.
Петр, совсем ещё молодой парень, семьи не имел, а Алексей, к тому времени, семьёй обзавелся – двое детей, Анастасия и Николай, да жена, Пелагея Прохоровна, беременная третьим ребёнком.
Пелагея Прохоровна, урождённая Шивцова – старшая дочь Прохора Васильевича Шивцова – женщина статная, красивая, полная достоинства. В ней чувствовалась особая порода. Внешность её, скорее схожа с дворянскими корнями, чем с казацкими. Может и был кто-то в роду Шивцовых «голубых кровей» – не знаю, но именно Пелагея – дочь Прохора Васильевича и Елизаветы Павловны (в девичестве Светловой) уродилась писаной красавицей. И надо же было так распорядиться судьбе, что именно она, умница и раскрасавица, была отправлена с мужем Алексеем в ссылку. В ту ссылку, которая прибавила ей выносливости, стойкости, кучу седых волос от пережитого, но сохранила при этом её красоту и, что удивительно, не сломила, а укрепила её достоинство.
Ещё одна интересная деталь. Алексей и Пелагея приходились друг другу четвероюродными братом с сестрой, что по церковным традициям при вступлении в брак не возбранялось. Мать Алексея – Татьяна Романовна Азарьева (урождённая Шивцова) и отец Пелагеи – Прохор Васильевич Шивцов – троюродные брат с сестрой. Вот и ещё раз кровь Шивцовых влилась в наш род. (Хочу напомнить, что. приблизительно до 1917 года, во всех документах фамилия писалась, как Шивцов. И только в документах советской эпохи букву «И» заменили на букву «Е». и фамилия Шивцовых постепенно превратилась в Шевцовых. Поэтому во всех дореволюционных событиях, опираясь на данные архивов, я использую в написании фамилию Шивцов).
Отец не успел к моменту ареста «отделить» Алексея с Пелагеей и их детьми, как двух старших сыновей, Порфирия и Прокофия, и жили они все вместе: Сергей Иванович, Татьяна Романовна, Алексей с Пелагеей и младший Пётр. Вместе и попали под «раздачу» – всех, живущих в доме, одновременно арестовали. Все понимали, что вслед за арестом Порфирия и Прокофия придут за ними.
Семьи Азарьевых и Шивцовых были одними из самых состоятельных в Черкассах. Припомнили им и то, что Онисим Васильевич и Василий Онисимович Шивцовы (прадед и дед Алексея и Пелагеи) торговали крупным рогатым скотом, одни из первых в станице. Внуки и правнуки начинали жизнь не с нуля, а имели хорошую, крепкую основу. Да и браки родители заключали обдуманно, чтобы не «растренькали» нажитое добро. Выбирали пары тщательно, приблизительно с одинаковым достатком и семейными устоями. Тем не менее, детей рождалось много, отделять сразу (то есть строить каждой молодой семье дом) не получалось, да и молодые «под приглядом» старших притирались друг к другу, приноравливались к тем порядкам, что были заведены главой большой семьи.
Главе семьи, Сергею Ивановичу, в 1930 году исполнилось шестьдесят лет, он «прибавил» себе возраст при аресте до шестидесяти двух (в документах об аресте указана дата рождения 1868 год), но на старость его не посмотрели и щадить не стали. Татьяну Романовну в ссылку отправлять не стали.
Погрузили Сергея Ивановича с Алексеем и его семьёй в товарные вагоны вместе с другими черкассинскими арестантами, да и повезли под охраной далеко-далече, за тридевять земель. На сборы дали пару часов. Куда везут – не сказали. Только что и обмолвились, что на Север.
Голодные, замёрзшие – всё, что было надето на себе (остальное – конфисковали при аресте), в том и поехали. Осень с зимой в Оренбуржье и так не ласковые, с морозами, вьюгами да метелями, а уж севернее – и вовсе не подарок, особенно в неотапливаемом вагоне
Вагоны насквозь продувало и промораживало, грели, как могли, детей: где – своими телами, где – с себя одежду скинут да детей укутают, а где – в кучку собьются. В пути поезд сутками не останавливался.
Еду, что смогли прихватить с собой женщины в последний момент перед отправкой, отдавали детям. Съестного было совсем мало, да и не знали, сколько дней придётся ехать и куда. До последнего думали, что расстреляют.
Воды не было совсем. Самое страшное – в вагоне не было туалета. Малым ребятишкам устроили в уголке туалет, а взрослые терпели, что есть мочи, из последних сил. Это в наше время за сутки-другие можно доехать до Республики Коми. А тогда, в товарном вагоне – минимум неделя.
Через два-три дня поезд остановили в открытом поле, конвоиры открыли задвижки, выпустили народ. Лютая стужа. Мороз. Ссыльные напрочь забыли и про стеснение, и про жуткий холод, и про ветер – пулей выскакивали из вагонов и садились, справляя свою нужду, сразу около вагона. Белый снег моментально темнел, чернел, коричневел, корчился, словно, от стыда, боли и сочувствия к этим несчастным людям.
Так издевались над ссыльными конвоиры – такие же люди, только с винтовками и имеющие власть над другими людьми, над теми, кто ехал в этих вагонах. А может и сами боялись оказаться на месте арестованных за неисполнение приказа. Да и не считали репрессированных людьми. «Враги народа», одним словом. Особое бесправное сословие. Чтоб эти «враги народа» забыли навсегда о том, что они люди, надзиратели обращались с ними хуже, чем с животными, в надежде сломить их дух.
Но и на этом беды ссыльных не окончились. Их еще не сломали. Нечеловеческое отношение было во всём.
Репрессированные люди были из разных слоев населения, разных национальностей и разного вероисповедания: среди них – рабочие, врачи, учителя, а многие, как и Азарьевы – обычные крестьяне-земледельцы, крепко стоящие на ногах, работавшие от зари до захода солнца – хлеборобы и скотоводы. Но беда у них была одна. Одна на всех, и они держались, помогая и поддерживая друг друга. Держались из последних сил и вопреки всему! Они оставались людьми, с честью и достоинством неся испытания.
Их, мертвых, снимали в пути и выбрасывали на снег, благо снега, как и земли, в России много. На всех хватит!
В дороге Пелагея Прохоровна родила третьего ребёнка – дочь Марию. Теперь детей у Алексея и Пелагеи стало трое.
Много умирало детей в кромешном холоде и огромной людской «загущенности» товарных вагонов – от болезней, мороза и скотских условий (вагоны предназначались для перевозки скота). Взрослые умирали, но реже. Оставшиеся ссыльные делались крепче: они каменели, берегли силы и застывали от страха перед тем, что ещё их может ждать, хотя, разве может быть хуже, чем то, что с ними уже произошло?
Жизнь, ожидавшая их в Коми АССР, было не легче. Раз везут куда-то – значит, не расстреляют. И это было уже хорошо. Они очень хотели жить, работать, растить и кормить детей. Верили – всё плохое проходит. Это и держало – вера в хорошее, вера в счастливую жизнь и вера в Бога. Они помнили, что они люди, они помнили запах свежевспаханного поля, скошенной травы, только что испечённого хлеба, запах дыма у костра, тепло русской печки, свежесть воздуха от родной речки Сакмара...
Они помнили, что они умеют любить, жалеть, веселиться. Они еще помнили. И они будут помнить, а значит, надо продолжать жить. На время забыть все, что было, и жить. Жить любой ценой, в любых условиях, но жить! Чтобы не рвалась эта ниточка – ниточка рода, ниточка жизни. Пусть так! Пусть на морозе, в грязи, без еды, в ветхой одежде и в ужасных обстоятельствах, но жить и оставаться человеком.
Через неделю-другую их, подводами (кого на лошадях, а многие шли пешком), привезли на место. На голое место.
Лес. Снег. Мороз. Первоначально детей и женщин (а было их очень много, ведь выгрузили на станции целый вагон с людьми) поселили в церковный храм. Мужчины сделали (в несколько этажей) полати (нары). Десятки, сотни женщин и детей кое-как обустроились в храме. Свободного места между нарами почти не было.
Мужчин, голодных и обмороженных, почти сразу отправили в тайгу, на лесоповал, что находился в шестидесяти километрах от храма. Сначала их заставили долбить землянки себе под жилье. Спасибо местным жителям, некоторых женщин с ребятишками разобрали по домам, пока мужчины не выроют земляные домишки.
Люди начали умирать и теперь уже не только дети, но и взрослые. Теснота в храме, холод в землянках, голод – заболевали и умирали десятками. Руководство лесоповала, испугавшись бунтов и недовольств от большого количества смертей, отдало приказ – при первой возможности отправить детей обратно, на родину.
Подвернулся случай: один мужчина из Саракташского (а тогда Гавриловского) района ехал домой. С ним Алексей и Пелагея решили отправить детей – восьмилетнюю Настю (род. 22.04.1922 г) и двухлетнего Колю (1928 г.р.) обратно в Черкассы. Оставили только «грудную» Машеньку. Понимали, что здесь всех детей им не прокормить и самим не выжить: голод, холод. Да и перспектива для детей незавидная: как только повзрослеют (если, дай Бог, выживут и не помрут с голодухи), их ждет всё тот же лесоповал.
И тут Пелагее предстояло ещё одно испытание. Маленький Коля, словно почувствовав, что никогда больше не увидит родителей, вцепился в маму так крепко, что невозможно было его оторвать. Мало того, Коля без остановки так плакал и кричал, когда его «отрывали» от матери, что у Пелагеи чуть сердце не разорвалось от горя. Как только молоко у неё не пропало, ведь на руках оставалась самая младшая – Маша. Пелагея хотела руки на себя наложить иль утопиться от безысходности, но надо было жить хотя бы ради ребёнка.
Пелагею спасала работа. Удалось устроиться сначала няней, потом поваром в детский садик. Поскольку была она женщиной грамотной, то, присмотревшись, назначили её через несколько лет заведующей детским садом.
Настю с маленьким Коленькой отправили в Черкассы, к родителям Пелагеи. Так стала жить Настя с дедом, Прохором Васильевичем Шивцовым (Елизавета Павловна в 1933 году умерла, и дед Прохор женился во второй раз), после чего Настя стала жить с родной тёткой – Евдокией Шивцовой.
Вскоре случилась беда. Спустя некоторое время, вдали от мамы с папой, Коля умер.
Анастасию рано отдали замуж за разведённого мужчину, Григория Андриановича Раптанова, в семнадцать лет. Родился первый ребёнок, который вскоре умер. Григорий Андрианович был человеком грамотным, занимал должность главного бухгалтера в колхозе Фрунзе (Черкассы, в числе других близлежащих деревень, относились к этому колхозу), хозяйственным. Помимо основной работы, занимался разведением пчёл, садоводством, а в свободное время много читал. В доме было огромное количество книг, журналов, что по тем временам считалось большой редкостью.
Муж ушёл на фронт. Во время войны Анастасия Алексеевна работала на военном заводе «Коммунар», выдавала по карточкам хлеб. Было очень голодно. Анастасия «роднилась» понемногу со всей оставшейся роднёй, но особенно помогала Василию Прокофьевичу Азарьеву (двоюродному брату, пришедшему с войны инвалидом) с женой, Анастасией Сергеевной, и детьми пережить эти голодные времена. Приносила хлеб, рискуя тем, что в военное время за это могли расстрелять без суда и следствия, посадить в тюрьму или, в лучшем случае, сослать в лагерь (о том, как ей удавалось проносить хлеб через проходную завода, я рассказывала в первой части книги о Семыниных).
Что такое голод и ссылка Настя уже знала, но всё равно помогала по доброте душевной: резала хлеб кусочками и проносила через проходную, тряслась от страха, как будто идёт в последний раз на свободе.
Когда Григорий вернулся с фронта – стал выпивать, родилось ещё двое детей. Прожили Григорий с Анастасией около тридцати лет. Первым ушёл из жизни Григорий (суицид).
Анастасия умерла 11. 09. 1988 года.
А в посёлке Усть-Коин, тем временем, Пелагея родила в 1936 году четвёртого ребёнка. Назвали мальчика тем же именем, что и умершего сына – Коленькой.
После строительства землянок и работы на лесоповале и лесосплаве в свободное время мужчины заготавливали лес для себя (с разрешения лагерного начальства), чтобы построить деревянные дома. Конечно, дома на одного хозяина строить не разрешали, поэтому строили большие бараки на 8-10 семей. После землянок, жизнь в этих домах была хоть немного похожа на человеческую, на ту, которая была там, на родине, в Черкассах. Сухо, тепло, немного попросторней.
Тем временем в Черкассах умерла от голода Татьяна Романовна. Из дома её выгнали, дом конфисковали. Без «своего угла», без средств к существованию. Жила в бане и тихо умирала. От голода. Утром вышла в огород, упала без сил и умерла. Хоронить её было не на что, да и некому. Похоронили на черкассенском кладбище. Без креста. Денег на крест не было. где находится её могила – точно никто не знает.
Вести о смерти Татьяны Романовны дошли и до Усть-Коина.
Сергей Иванович Азарьев понимал, что долго в таких условиях ему, шестидесятилетнему с лишком человеку, не выдержать. И он решается на побег. Сговорившись с товарищами такого же возраста, что и он, начинает готовиться и ждать удобного момента. И такой момент наступил. Несколько человек побежали.
Что было дальше – никто не знает. Больше его не видели. Дальше его следы теряются. То ли настигла охрана, да и постреляли всех в лесах (но тогда бы остались хоть какие-то пометки в деле, к примеру – «расстрелян при попытке к бегству»), то ли в болоте утонул, то ли зверь какой задрал? Кругом – тайга. Леса непроглядные.
И все-таки в глубине души у меня теплится надежда, что Сергей Иванович выжил. Уж больно стойкий и крепкий дух сидел в нём: не мог он не спастись! Понимая, что в Черкассы ему возвращаться нельзя ни при каких обстоятельствах, он мог остаться в одной из деревенек и тихо доживать свой век. Я не исключаю, что Сергей Иванович мог сменить фамилию (мало ли таких случаев было в те неспокойные времена) и тихо доживать свой век вдали от своей неласковой малой родины. Тайга большая, может, и ему нашлось, наконец-то, место на русской земле для спокойной старости.
Вести из родных Черкасс доходили и до Усть-Коина, и до места ссылки Петра Азарьева – самого младшего из сыновей Сергея Ивановича. Самое интересное, что мне не удалось найти никаких документов о репрессировании и ссылке Петра. Когда сослали? Куда сослали? Где отбывал наказание? Он нигде не значится! Всё о нем узнавала только из воспоминаний близких – то там словечко о нём проскользнёт неожиданно, то из писем весточка о судьбе появится.
Узнав, что Сергей Иванович сбежал с лесоповала, решился на побег из Сибири и Пётр. Семьей обзавестись он не успел, руки никем и ничем не связаны. Домой дороги нет. Решил Пётр податься на юг. И ведь добежал! Добежал до Средней Азии: так тогда называли Казахстан. Добрался он до города Джамбул. Вот здесь сведения расходятся: одни говорят, что видели его, другие – что написал он письмо. Как сложилась его судьба в Казахстане – подробностей нет. Женился ли он, устроился ли на работу? Никто не знает. Да если и знали, то не рассказывали особо. Опасно для всех.
Добежать-то добежал, но то ли здоровье свое подорвал в Сибири, то ли ещё по какой причине, но только век его был совсем короткий. В 1933-1935 годах (точно никто не знает) умер он в Джамбуле.
А Алексей Сергеевич вместе с Пелагеей Прохоровной и двумя детьми, Марией Алексеевной и Николаем Алексеевичем, родившимися в Коми, так и отбыли положенный срок ссылки. Да и вправду сказать, куда побежишь с малыми детьми? Там, в Усть-Коине, дети пошли в школу, окончили её. Оттуда Алексея забрали на Великую Отечественную. Погиб Алексей Сергеевич Азарьев 20.08.1943года в Смоленской области. Похоронен в братской могиле.
А в 1946 году, после войны, Пелагея Прохоровна с детьми Марией и Колей вернулись в Черкассы, в родные места. Николай, повзрослев, уехал из Черкасс. Выучился. Работал в Сибири, на шахте в г.Таштагол Кемеровской области). Женился. Жена – Нелли Алексеевна (01.06.1939г.р.).
Николай Алексеевич дослужился до должности начальника шахты. Николай Алексеевич и Нелли Алексеевна имеют двух сыновей – Алексея и Михаила. Выйдя на пенсию, Николай с Нелли уехали жить в Херсонскую область, где проживали родители Нелли Алексеевны.
Мария Алексеевна Азарьева поступила в сельскохозяйственный техникум в п. Халилово Оренбургской области. Выучилась, получила профессию агронома. По распределению отработала в с.Бурунча Саракташского района, после чего её пригласили на работу в сельскохозяйственный отдел районного исполнительного комитета Саракташского района.
После расформирования комитета временно устроилась счетоводом в Саракташское пуховязальное производство (Пухартель). Кто тогда мог предположить, что временное станет постоянным. Мария так и осталась в пухартели. Через некоторое время её назначили директором пуховязального производства.
К тому времени Мария вышла замуж. Муж – Чумаков Михаил Павлович (10.11.1926 – 03.05.2009 гг.) – бывший фронтовик (призван на Великую Отечественную Войну 27.11.1943 г. Воевал в 27 истребительном авиационном полку военно-воздушных сил Северного флота).
В браке родились две дочери:
Татьяна Михайловна (15.02.1953 г.р.) вышла замуж за Александра Васильевича Нуждова. Младшая дочь – Ольга Михайловна Чумакова. Имеет дочь Елену (11.01.1981 г.р.)
И Татьяна Михайловна, и Ольга Михайловна большую часть своего трудового пути служили в Налоговой инспекции Саракташского района. Татьяна Михайловна долгое время была начальником районной инспекции.
Мария Алексеевна (16.08.1930 – 01.12.2024 гг.) прожила долгую, достойную жизнь. И в старости обладала великолепной памятью, физической выносливостью. До последнего дня она жила отдельно от детей, ухаживала за огородом, вела, как могла, домашнее хозяйство. Дети, разумеется, помогали.
Совсем недавно, 01.12.2024 года она умерла.