Жилой массив, где я выросла, местные в шутку называли «деревней» — не потому что тут избы да огороды, а потому что после девяти вечера автобусы переставали ходить, и если уж ты не успел уехать, то ночевать приходилось у знакомых. А еще здесь все друг друга знали: кто чем живет, у кого какие привычки, кто с кем в ссоре.
Я, Аня, прожила здесь всю жизнь. Наш дом стоял в самом конце улицы, а через сетчатый забор располагался участок бабы Глаши и ее внучки Лизы. С ними жила еще мать Лизы, но я ее почти не помнила — только смутный образ высокой темноволосой женщины. Говорили, она умерла, когда мне было лет пять.
Баба Глаша была… особенной. Высокая, сутулая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и длинными пальцами, которые казались неестественно гибкими. Она никогда не здоровалась с соседями, не ходила в магазин — продукты ей приносила Лиза. А еще она часто стояла у окна и смотрела на улицу так, будто видела что-то, чего не замечали остальные.
Мама всегда говорила мне: «Держись от них подальше. Не злись, не груби, но и близко не подходи». Когда я спрашивала почему, она лишь крестилась и шептала: «От греха подальше».
А вот с Лизой я иногда общалась. Правда, только через забор — заходить к ним во двор я боялась. Лиза была странной девочкой: худенькая, бледная, в вечно поношенном платье. Она не играла с нами в догонялки или прятки, а просто стояла в сторонке и наблюдала. И каждый раз, когда она появлялась, случалось что-то плохое.
То мяч случайно попадет в окно, и нам всем влетит от родителей. То кто-нибудь из ребят неожиданно споткнется и разобьет колени. А однажды Коля, наш сосед, выстрелил в Лизу из рогатки — и в тот же день упал с велосипеда, сломал руку и два ребра.
После этого дети стали обходить Лизу стороной, а некоторые даже шептались, что она ведьма. Я в это не верила… но все же старалась лишний раз не злить ее.
А потом мы выросли. И все изменилось.
Несмотря на все странности, я не могла просто игнорировать Лизу. Может, потому что мне было жаль эту тихую девочку, которую все сторонились. А может, потому что в глубине души я чувствовала – с ней связано что-то необъяснимое, и это манило, как запретный плод.
Наши «встречи» всегда проходили у забора. Я подходила к сетке-рабице, Лиза появлялась со своей стороны – молчаливая, с большими темными глазами, в которых читалось что-то взрослое и печальное. Сначала мы просто стояли и смотрели друг на друга. Потом я начинала рассказывать о своих делах – о школе, о новых игрушках, о том, как мы с ребятами играли в войнушку. Лиза слушала, изредка кивая, но почти никогда не говорила о себе.
Иногда она показывала мне свои «сокровища» – необычный камешек, перо вороны, засушенный цветок. Однажды она протянула через забор куклу, сшитую из лоскутков.
– Это мама делала, – прошептала Лиза.
Я взяла куклу в руки – она была теплой, словно живой. В тот же миг где-то за спиной раздался крик:
– Лиза! Домой!
Это была баба Глаша. Она стояла на крыльце, сгорбившись, и ее длинные пальцы сжимали косяк двери. Взгляд у нее был такой, что у меня по спине побежали мурашки. Лиза мгновенно выхватила у меня куклу и убежала, а бабка еще долго смотрела мне вслед, словно пыталась что-то разглядеть.
После этого случая я несколько дней боялась подходить к забору. Но вскоре любопытство пересилило страх.
– Почему бабушка тебя не отпускает гулять? – спросила я в следующий раз.
Лиза пожала плечами:
– Боится.
– Чего?
– Что со мной случится то же, что с мамой.
Я не знала, что ответить. Мама говорила, что мать Лизы умерла от болезни. Но в ее словах чувствовалось что-то зловещее.
Наши разговоры продолжались. Иногда Лиза вдруг начинала говорить что-то странное.
– Ты знаешь, что вороны могут приносить вести? – спросила она как-то.
– Какие вести?
– От мертвых.
Я засмеялась, решив, что это шутка. Но Лиза смотрела на меня совершенно серьезно.
В другой раз она сказала:
– Ты хорошая. Я не дам им тебя обижать.
– Кто «они»? – насторожилась я.
Но Лиза уже отворачивалась и уходила, оставляя меня с неприятным ощущением, будто за мной действительно кто-то наблюдает.
А потом произошел случай с Колей. Он был самым задиристым в нашей компании и постоянно дразнил Лизу, называя ее «ведьмочкой». В тот день он швырнул в нее камень. Камень пролетел мимо, но Лиза повернулась и посмотрела на него – просто посмотрела, без слов.
Вечером Коля упал с дерева и сломал ногу.
Когда я на следующий день подошла к забору, Лиза была уже там.
– Это ты? – прошептала я.
Она покачала головой:
– Они сами наказывают тех, кто злится.
– Кто «они»? – снова спросила я.
Но Лиза лишь улыбнулась своей странной, недетской улыбкой и ушла.
Больше Коля Лизу не трогал. Да и другие ребята стали обходить ее стороной. Только я продолжала приходить к забору – потому что в глубине души понимала: за всей этой странностью скрывается что-то важное. Что-то, что мне еще предстоит узнать.
Годы шли, и наша "деревня" постепенно менялась. Где-то построили новый магазин, кто-то из соседей обнес участок высоким забором, а у бабы Глаши во дворе появился огромный куст бузины – такой густой, что сквозь его ветви невозможно было разглядеть окна дома. Но самое неожиданное изменение произошло с Лизой.
Из угловатой, бледной девочки она превратилась в настоящую красавицу. Ее черные волосы, раньше тусклые и спутанные, теперь струились по плечам, как шелк. Большие глаза, казавшиеся в детстве слишком огромными для худенького лица, теперь придавали ее взгляду загадочную глубину. А движения стали плавными, словно она не шла, а плыла по воздуху.
Я же, напротив, чувствовала себя неуклюжей и некрасивой. Лишний вес, прыщи, вечно растрепанные волосы – в сравнении с Лизой я казалась себе серой мышкой. Иногда, глядя на свое отражение в зеркале, я сжимала кулаки и злилась – почему у нее все, а у меня ничего?
Но больше всего меня удивляло то, как изменилось отношение людей к Лизе. Теперь уже не дети, а взрослые мужчины провожали ее взглядом, когда она шла по улице. Даже наш физрук, обычно угрюмый и строгий, увидев ее, начинал поправлять волосы и улыбаться.
Однажды я стала свидетельницей странного разговора. Баба Глаша, обычно молчаливая, вдруг вышла на крыльцо, когда Лиза возвращалась из магазина, и прошипела:
– Опять крутишь хвостом? Добром это не кончится!
– Я ничего не делаю, – спокойно ответила Лиза, но в ее глазах мелькнуло что-то опасное.
– Точно так же и твоя мать начинала! – голос бабки дрожал. – Показывала себя, улыбалась, а потом...
– Потом ее изнасиловали, а потом она умерла, – холодно закончила Лиза. – Я знаю.
Я замерла за забором, боясь пошевелиться. Баба Глаша что-то пробормотала и ушла в дом, а Лиза осталась стоять, глядя куда-то вдаль.
Вечером я не удержалась и спросила у матери:
– Мам, а что случилось с матерью Лизы?
Мать нахмурилась:
– Раком болела, померла.
– А баба Глаша говорит, что ее... – я запнулась.
– Не слушай ты эту старуху, – мама резко перебила. – У них в роду все не в себе. И ты к ним лучше не ходи – мало ли что.
Но я не могла не ходить. Лиза была единственной, с кем я могла поговорить по-настоящему. Пусть наши разговоры часто сводились к молчанию – но это было другое молчание, не то, что в школе, где я всегда чувствовала себя лишней.
Однажды, когда мы сидели у забора, Лиза неожиданно сказала:
– Я скоро уеду отсюда.
– Куда? – удивилась я.
– Далеко. Где меня никто не знает.
В ее голосе была такая тоска, что мне стало не по себе.
– А баба Глаша?
Лиза усмехнулась:
– Она скоро умрет. Она это знает.
Я хотела что-то сказать, но в этот момент из дома раздался хриплый крик:
– Лиза!
Она вздохнула и встала.
– До завтра.
Но на следующий день баба Глаша действительно слегла. А через неделю ее не стало.
На похороны пришло всего несколько человек – мы с матерью, пара старушек из соседних домов. Лиза стояла у гроба, бледная, но спокойная. Когда гроб опускали в могилу, одна из старух прошептала:
– Ну все, теперь девка одна осталась. Как ее мать...
Я посмотрела на Лизу. Она подняла голову, и мне показалось, что в ее глазах вспыхнул огонек – не печали, а чего-то другого.
Что-то подсказывало мне, что теперь все будет по-другому.
И я не ошиблась.
После похорон бабы Глаши дом по ту сторону забора словно ожил. Лиза сразу взялась за переустройство — выбросила старые, пропахшие нафталином занавески, сменила их на легкие тюлевые, выкорчевала буйно разросшуюся бузину, закрывавшую окна. Впервые за все годы я увидела, как солнечный свет наполнил комнаты их дома.
Как-то утром Лиза позвала меня к себе. Я колебалось — мама всегда запрещала переступать их порог — но любопытство пересилило.
Внутри дом оказался удивительно уютным. Никаких зловещих атрибутов, о которых шептались соседи — только выскобленные до желтизны половицы, вышитые подушки на диване и старинный буфет с посудой. На видном месте стояла икона Божией Матери с потемневшим от времени ликом.
— Не похоже на жилище ведьмы, правда? — усмехнулась Лиза, заметив мой изучающий взгляд.
Я неловко покраснела. Действительно, здесь не было ничего зловещего. И все же...
Я не могла избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Вроде бы в комнате кроме нас никого не было, но временами мне казалось, что из углов на меня смотрят чужие глаза. Однажды, когда Лиза вышла на кухню за чаем, я даже обернулась — так явственно почувствовала на себе чей-то взгляд.
— Ты чего вертишься? — вернувшись, спросила Лиза.
— Мне показалось... — я запнулась, не зная, как объяснить этот иррациональный страх.
Лиза поставила передо мной чашку с ароматным травяным чаем и вдруг серьезно сказала:
— Ты права. Они здесь есть. Просто не показываются.
От этих слов у меня по спине побежали мурашки.
— Кто... они?
Но Лиза лишь покачала головой, давая понять, что продолжать эту тему не стоит.
С тех пор я стала заходить к Лизе чаще. Мы пили чай с ее фирменным вареньем из одуванчиков, разговаривали о книгах, мечтали уехать из этого захолустья. Иногда, когда я засиживалась допоздна, мне приходилось идти домой через темный двор. И каждый раз я чувствовала, как что-то невидимое провожает меня до самого забора.
Однажды я спросила:
— Лиза, а почему ты не боишься здесь жить одна?
Она задумалась, поправляя платок на плечах — несмотря на жару, она всегда куталась.
— Я не одна. Они меня охраняют.
— Те самые, которые... смотрят из углов?
Лиза кивнула. В ее глазах читалась какая-то древняя, недетская мудрость.
— Бабка научила. Говорила, что наша кровь особенная. Что мы можем... договариваться.
— Договариваться с кем? — прошептала я.
Но в этот момент где-то на улице раздался громкий хлопок — лопнула шина у проезжавшей машины. Лиза вздрогнула, и разговор прервался.
Больше она никогда не возвращалась к этой теме. А через неделю случилось то, что перевернуло все с ног на голову — Лиза исчезла.
Я заметила это утром, когда ее кот, тощий рыжий Барсик, пришел к нам и жалобно мяукал у двери. У Лизы всегда было полно еды для животных — куда она могла деться?
Весь день я пыталась дозвониться до нее, потом пошла проверить — может, она заболела? Но дверь была заперта, а заглянув в окно, я увидела пустую, нетронутую постель.
Только вечером, когда я уже собиралась звонить в полицию, раздался стук в калитку. На пороге стояла Лиза.
Но это была не та Лиза, которую я знала...
Три дня я не видела Лизу. Ее кот Барсик ходил по нашему двору, жалобно мяукая, а пес Жучка скулил у запертой калитки. На четвертый день я не выдержала — взяла у матери ключ от их дома (баба Глаша когда-то оставила его "на всякий случай") и решила проверить, все ли в порядке.
Двор был пуст. Окна затянуты плотными шторами, хотя Лиза всегда любила солнечный свет. Я постучала — сначала тихо, потом громче. Ответа не было.
Сердце бешено колотилось, когда я вставляла ключ в замок. Дверь скрипнула, открывая темный коридор. Воздух внутри был спертым, с примесью какого-то странного запаха — травяного, но с горьковатой ноткой, как у полыни.
— Лиза? — позвала я, но в ответ была только гулкая тишина.
Я зажгла свет. В доме царил идеальный порядок — ни пылинки, все вещи на своих местах. Только на кухонном столе стоял недопитый чай, а рядом — раскрытая книга. Как будто хозяйка всего на минуту вышла и вот-вот вернется.
Поднявшись на второй этаж, я заглянула в спальню Лизы. Постель была смята, а на подушке — темное пятно. Я подошла ближе и с ужасом поняла, что это засохшая кровь.
В этот момент где-то внизу хлопнула дверь.
Я замерла, вслушиваясь. Шаги... нет, не шаги — скорее, шарканье, будто кто-то еле волочит ноги.
— Лиза? Это ты?
Ответа не последовало. Я медленно спустилась вниз, каждую секунду ожидая увидеть что-то ужасное.
Гостиная была пуста. Но на полу у дивана я заметила кровавый след — будто кто-то протащил по полу окровавленную тряпку.
Я уже собиралась бежать, как вдруг услышала слабый стон из-за двери в подвал. Рука сама потянулась к ручке...
Дверь распахнулась с такой силой, что я отпрянула. На пороге стояла Лиза.
Но это была не моя подруга — передо мной была изможденная женщина с седыми прядями в волосах, в грязном, порванном платье. Ее лицо покрывали синяки, губа была разбита, а глаза... Боже, эти глаза! В них горела такая ненависть, что я невольно отступила.
— Лиза... что с тобой?
Она медленно подняла руку — длинные пальцы дрожали.
— Трое... на объездной дороге... — ее голос звучал хрипло, будто она долго кричала. — Думали, я легкая добыча...
Я бросилась к ней, но Лиза отстранилась.
— Не надо. Я... не совсем чистая.
Только теперь я разглядела, что ее руки в странных красноватых пятнах — не крови, а чего-то другого, будто она обожглась крапивой.
— Мы должны вызвать милицию! — воскликнула я.
Лиза горько усмехнулась:
— Поздно. Они уже получили свое.
В ее голосе прозвучала такая ледяная уверенность, что мне стало не по себе.
— Кто они?
Но Лиза лишь покачала головой:
— Уходи, Аня. И... не заходи ко мне несколько дней.
Я хотела возражать, но в этот момент где-то в глубине дома раздался странный звук — будто что-то большое и тяжелое перевернулось. Лиза резко обернулась, и я увидела, как по ее лицу пробежала тень страха.
— Иди! — прошептала она. — Пока не поздно.
Я выбежала на улицу, даже не попрощавшись. Только у своего крыльца осмелилась оглянуться. В окне на втором этаже мелькнула тень — слишком крупная, чтобы быть человеческой.
В ту ночь я не сомкнула глаз. А под утро узнала, что на объездной дороге нашли разбитую машину. В ней был Колька — тот самый, что в детстве стрелял в Лизу из рогатки.
Говорили, он врезался в дерево на ровном месте.
Но самое странное — когда его вытаскивали из машины, на руле остались отпечатки...
Как будто кто-то держал его руки, не давая свернуть.
Три дня после страшной находки на объездной дороге я не решалась подойти к дому Лизы. Каждую ночь мне снились кошмары — будто кто-то высокий и темный стоит у моего окна, прислушиваясь к дыханию. Утром я находила на подоконнике странные следы — будто мокрые лапы большого животного.
На четвертую ночь я проснулась от ощущения, что в доме кто-то есть. Часы показывали тринадцать минут третьего. В полной тишине раздавалось мерное поскрипывание половиц — будто кто-то тяжелый ходил по коридору.
Я затаила дыхание, когда шаги остановились у моей двери. Дверная ручка дрогнула... но не повернулась. Тогда из-под двери медленно стал просачиваться черный дым. Он клубился у моей кровати, принимая очертания высокого существа с рогами.
В ужасе я нащупала под подушкой бабушкину иконку и прижала ее к груди. Существо зашипело и растворилось в воздухе.
Утром я решила — хватит. Надо поговорить с Лизой.
Ее дом казался заброшенным. Занавески были плотно задёрнуты, хотя раньше Лиза всегда любила солнечный свет. Я уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала изнутри странные звуки — будто кто-то тяжело дышал и шептал на непонятном языке.
Окно гостиной было приоткрыто. Осторожно заглянув внутрь, я увидела Лизу. Она стояла посреди комнаты в странном одеянии — нечто среднее между рубахой и саваном. На полу мелом был нарисован сложный узор, в центре которого горели три черные свечи.
Но больше всего меня потрясло другое.
За спиной Лизы стояло То Самое Существо — высокое, с козлиной мордой и горящими красными глазами. Его лохматые лапы с длинными когтями лежали на плечах Лизы, а из полуоткрытой пасти капала темная жидкость.
— Ты уверена, что хочешь этого? — прошипело существо. Его голос звучал как скрежет металла.
Лиза кивнула:
— Они должны заплатить. Как заплатила мать. Как заплатила бабка.
— Тогда подпиши, — существо протянуло ей что-то похожее на пергамент.
В этот момент у меня подкосились ноги, и я грохнулась на землю. Дверь мгновенно распахнулась — на пороге стояла Лиза.
— Ты... сколько слышала? — в ее глазах читался ужас.
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.
Лиза резко схватила меня за руку и потащила в дом.
Внутри пахло серой и мятой. На столе все еще лежал тот самый пергамент — теперь я разглядела, что он был исписан странными символами, а внизу стояла подпись... кровью.
— Теперь ты все знаешь, — прошептала Лиза. — Три поколения женщин в моей семье звали Его. Сначала прабабка — чтобы наказать убийц деда. Потом бабка — чтобы отомстить за мать. Теперь я...
— Но Колька уже мертв! — вырвалось у меня.
Лиза горько усмехнулась:
— Их было трое. Двое еще живы.
В этот момент где-то на улице раздался душераздирающий крик. Мы бросились к окну — на дороге метался Лёнька Рыжий, второй из тех, кто напал на Лизу. Он бился головой о землю, будто пытаясь стряхнуть что-то невидимое.
— Посмотри, — прошептала Лиза, — вот Он работает.
Я увидела.
Тень с рогами обвилась вокруг Лёньки, проникая ему в рот, в нос, в уши. Через минуту он затих, а когда соседи подбежали помочь, оказалось, что парень сошел с ума — пускал слюни и бессмысленно мычал.
— Завтра придет очередь третьего, — сказала Лиза, закрывая занавеску.
Я смотрела на подругу и не узнавала ее. В ее глазах горел тот же огонь, что и у Существа.
— А что будет... с тобой? — еле выговорила я.
Лиза медленно покачала головой:
— Ты же видела подпись. Он всегда берет свою плату.
В эту ночь я в последний раз видела Лизу живой.
А утром нашли Мишку — третьего насильника. Он забрался на работающую пилораму... Говорят, до последнего кричал, что "оно его тянет".
Лиза умерла тихо, во сне. На ее лице застыла улыбка.
Когда мы хоронили ее, старухи шептались, что это третья женщина в их роду, умершая ровно через три дня после "его" визита.
А я... я до сих пор иногда просыпаюсь в три ночи и вижу мокрые следы на подоконнике.
Они говорят, что контракт расторгнут.
Но я-то знаю — Он просто ждет нового призыва.
Похороны Лизы прошли тихо и почти безлюдно. Кроме меня и моей матери, пришло лишь несколько старушек из соседних домов. Когда гроб опускали в могилу, одна из них — баба Варя — перекрестилась и прошептала:
— Третья. Теперь род прервался.
Я хотела спросить, что она имеет в виду, но в этот момент на кладбище налетел резкий ветер. Он подхватил горсть земли, которую я только что бросила в могилу, и разметал ее по сторонам.
После похорон мать настояла, чтобы мы зашли к бабе Варе поминать Лизу. В ее крохотной избушке пахло травами и воском.
— Расскажи, — не выдержала я, когда старуха налила нам чаю. — Что значит «третья»?
Баба Варя переглянулась с матерью, та кивнула.
— Мать Лизы, Глафира, а теперь и сама Лиза, — начала она, обжимая толстые пальцы вокруг чашки. — Все трое умерли одинаково. Через три дня после того, как... попросили помощи у Него.
— У Него?
— Ну как же, — старуха понизила голос, — у Хозяина. У того, кто приходит, когда очень сильно попросишь.
Я вспомнила высокую фигуру с рогами и похолодела.
— А зачем они...
— Мстить, — перебила баба Варя. — Всегда одно и то же. Мать Лизы — красавица была — тоже изнасиловали трое. В милицию ходила — только посмеялись. Вот она и... попросила помощи.
Старуха замолчала, допивая чай.
— И что?
— А то, что на следующий день первый насильник сгорел заживо в своем доме. Второго поезд переехал — только мокрое место осталось. Третьего... — она замялась, — третьего нашли в лесу. Будто звери искусали, только следов никаких.
Я сглотнула. История повторялась с пугающей точностью.
— А мать Лизы?
— Через три дня умерла. Врачи говорили — остановка сердца. Но мы-то знали... — баба Варя перекрестилась. — Он всегда берет плату.
Вечером я вернулась в опустевший дом Лизы — надо было покормить ее кота. Войдя, я сразу почувствовала — что-то не так.
Икона на стене висела криво. Полки, которые Лиза всегда содержала в идеальном порядке, были перевернуты. А в центре комнаты на полу лежал тот самый пергамент — теперь я разглядела, что он был исписан не символами, а... именами.
Три колонки. В первой — имена насильников матери Лизы. Во второй — Колька, Лёнька, Мишка. В третьей...
Я вгляделась и отпрянула.
Третья колонка была пуста.
Только в самом низу, будто добавленное позже, стояло одно имя.
Мое.
В этот момент где-то наверху громко хлопнула дверь. Я не стала дожидаться, чтобы узнать, кто или что там есть — выбежала на улицу и больше никогда не заходила в этот дом.
Кот Лизы теперь живет у меня. Иногда ночью он внезапно вскакивает и смотрит в угол, где ничего нет. Шерсть у него встает дыбом, а глаза горят в темноте, как у того... Существа.
Я знаю, что это не конец.
Он просто ждет, когда я очень-очень попрошу.
***
Прошло пять лет с тех пор, как не стало Лизы. Ее дом так и стоит пустым — никто не решается купить участок, хотя цена смешная. Местные ребятишки обходят его стороной, шепчась, что по ночам там зажигаются огни, а из подвала доносится чье-то тяжелое дыхание.
Я вышла замуж, переехала в соседний город, но каждый раз, возвращаясь к матери, невольно смотрю на тот заросший бурьяном двор. И каждый раз мне кажется, что между ветвями старой яблони мелькает белое пятно — то ли платок Лизы, то ли просто игра света.
Муж считает мою историю плодом больного воображения. Говорит, что никаких демонов не бывает, а все эти смерти — просто череда трагических совпадений. Но он не видел того пергамента. Не слышал, как по ночам наш кот разговаривает с кем-то невидимым, мурлыча странные, почти человеческие слова.
Особенно плохо мне бывает весной, когда цветет сирень. Именно в такое время года Лиза в последний раз вышла со мной во двор, сорвала веточку и вплела мне в волосы.
— Запомни, — сказала она тогда, — месть — это как сирень. Красиво пахнет, но корни у нее ядовитые.
Я не знаю, права ли была Лиза, призвав того... Существо. Не знаю, могла ли она поступить иначе. Иногда мне снится, что я на ее месте — избитая, униженная, с ненавистью в сердце. И во сне я тоже протягиваю руку к пергаменту.
Просыпаюсь в холодном поту.
На стене напротив висит фотография — мы с Лизой в шестом классе. Две девочки, обнявшись, смеются в камеру. Никто бы не подумал, что у одной из них такая страшная судьба.
Я до сих пор храню ту самую куклу из лоскутков, которую Лиза когда-то дала мне через забор. Иногда кажется, что по ночам она шевелится.
А вчера случилось нечто странное. Проснувшись среди ночи, я увидела, что кот сидит у окна и пристально смотрит в темноту. Я подошла ближе — на подоконнике лежала ветка сирени. Свежая, только что сорванная.
За окном никого не было.
Но на земле, в лунном свете, я разглядела четкие следы.
Не человеческие.
Копыта.