Оля нервно крутилась перед зеркалом. Светло-сиреневое платье с тонкой тесьмой по подолу сидело отлично, но ей всё казалось, что выглядит она слишком просто. Волосы, собранные в аккуратную прическу, туфли на небольшом каблуке, лёгкий макияж. На кухне зазвонил телефон.
— Ты скоро? — раздался в трубке голос Коли. — Я у подъезда уже.
— Бегу, — ответила она и схватила пакет с подарками.
На заднее сиденье машины аккуратно положила коробку с бельгийскими конфетами, банку красной икры и мягкий плед с оленями.
— Думаешь, порадуется? — с надеждой спросила Оля, садясь в машину.
Коля усмехнулся, поворачивая ключ зажигания:
— Мама у меня строгая, но справедливая. Главное, не стесняйся.
Они ехали молча. За окном тянулись поля, редкие дома, остановки с облупленными скамейками. Чем дальше от города, тем плотнее сжималось у Оли в груди. Всё, что она знала о Светлане Георгиевне, что та овдовела рано, одна поднимала сына и держала хозяйство «в железной хватке».
Дом стоял на окраине деревни. Серая шиферная крыша, забор из покосившихся досок и стройный ряд грядок, тянущийся до самой калитки. Оля вышла из машины и на секунду замерла.
— Пойдём, — ободряюще сказал Коля.
Навстречу вышла женщина в резиновых сапогах и потёртом фартуке. Лицо строгое, морщинистое, губы сжаты в узкую полоску. Светлана Георгиевна оглядела будущую невестку с головы до ног и, не поздоровавшись, спросила:
— Это она?
— Да, Оля, моя невеста, — с улыбкой представил Коля. — А это мама, Светлана Георгиевна.
Оля шагнула вперёд и протянула пакет:
— Это вам. Плед, чтобы по вечерам в кресле тепло было, и вот… сладости к столу.
Светлана Георгиевна мельком глянула в пакет, поставила его на скамейку у крыльца и коротко бросила:
— Пойдём. Дело есть.
— Коля, а… может, сначала чаю? — неуверенно произнесла Оля, следуя за женщиной, пытаясь идти аккуратно по рыхлой земле, не испачкав каблуки.
— Чай будет, когда работа сделаешь, — отрезала та, не оборачиваясь. — Вон, гляди, сколько травы по грядкам пошло. Полоть надо. А то думаешь, раз надела тряпку красивую, так уже хозяйка?
Оля замерла. Она никогда в жизни не держала мотыгу в руках. Всё, что умела, так это цветы в горшках поливать. А тут...
— Я... я не знаю, как... — растерянно произнесла она.
Светлана Георгиевна смерила её взглядом:
— Не знаешь, как? А что ж ты в семью собралась, если даже грядку выполоть не можешь? Ладно, сейчас дам тебе робу, будешь как человек выглядеть.
Женщина скрылась в доме и вскоре вышла, неся перед собой поношенный синий комбинезон. Он был в пятнах, с выцветшими коленями, пах мазью и навозом.
— На, переоденься. Вон, за сараем место есть.
Оля взяла комбинезон, но пальцы предательски дрожали.
— Мама… — вмешался Коля. — Да ты что, с ума сошла? Она в платье, первый раз у тебя. Ты бы ещё в погреб её спустила.
— Пусть сразу знает, в какую семью идёт, — отрезала та. — Мне лентяйки в доме не нужны.
Оля держала комбинезон на расстоянии вытянутой руки, не зная, что делать. Её лицо горело. Ещё мгновение, и слёзы хлынут. Не дожидаясь, пока они появятся, она резко развернулась и пошла прочь. Сначала медленно, потом всё быстрее мимо забора, по тропинке, через канаву.
— Оля! — позвал Коля, но она не обернулась.
Она бежала до самой остановки. Подошёл старенький «ПАЗик», скрипя тормозами, она забралась внутрь и села на крайнее сиденье. Руки тряслись, глаза горели.
Когда за окнами замелькали городские улицы, она вытерла слёзы и шепнула себе под нос:
— Никогда. Ни ногой туда больше.
****
Прошло всего две недели после свадьбы, как Светлана Георгиевна объявилась у них на пороге без предупреждения. Просто постучала, будто живёт по соседству, а не в двух часах езды. В руках у неё был узелок, пахнущий солёными огурцами и варёной курицей, на лице всё то же неподвижное, суровое выражение.
— Вот и я, — сказала она, переступая порог. — Надо бы внуков дождаться, а то не успеешь оглянуться: старуха в гробу, а детей никто, кроме меня, не приучит к порядку.
Оля открыла рот, чтобы что-то ответить, но Коля уже подхватил сумку:
— Проходи, мам. Мы как раз обедать сели.
За столом Светлана Георгиевна сидела, не ела, а придирчиво смотрела. Суп ей показался пересоленным, в салате — уксус «как из канистры», а котлеты, по её словам, больше напоминали «резину для покрышек, а не мясо».
— Ты мясо-то хоть пробовала, прежде чем жарить? — хмуро спросила свекровь, ковыряя вилкой в тарелке.
Оля сдержанно улыбнулась, взяла со стола салфетку и промокнула губы, стараясь не смотреть Светлане Георгиевне в глаза.
— Конечно, пробовала. Мы с Колей всегда так делаем.
— А что ж тогда на вкус, как из столовки для дальнобойщиков? Ты бы к моей кухне пригляделась. Я вон даже на колхозной кухне умела нормально кормить мужиков, чтоб молчали и губы потом часами облизывали.
После обеда Светлана Георгиевна не пошла отдыхать, не поблагодарила, а встала и начала осмотр квартиры. Ходила от одной комнаты к другой, открывала шкафы, заглядывала под кровати, отдёргивала шторы, как санитар в казарме. В ванной включила кран, прищурилась:
— Вода капает. У вас тут что, руки не доходят, или хозяйке всё равно?
— Мы мастера ждем, — вмешался Коля. — Он на днях должен прийти.
— Вот и ждите годик-другой, пока труба не лопнет. —Оля стояла в дверях кухни, с прижатым к груди полотенцем. Её сердце стучало, как тогда, у остановки, когда она убегала из деревни. Всё было по новой, только теперь не платье испачкано, а жизнь, всё внутри неё.
На следующий день свекровь встала с первыми лучами солнца и разбудила Колю, стуча по двери:
— Вставай. На балконе хлам, надо выбросить. Ты ж обещал отцу шкаф вынести ещё год назад.
— Мам, воскресенье... Мы хотели вместе в парк.
— Ты с женой погуляешь, когда дел в доме не останется.
Оля слышала каждое слово. Она стояла на кухне, мыла посуду и не могла понять: как так получается, что чужой человек приказывает её мужу, распоряжается их выходными и каждый раз уходит, как будто оставляет за собой не тёплый след, а ледяной след обиды?
На третий день, собрав свои вещи, Светлана Георгиевна снова повторила:
— За детьми смотреть мне уже сил нет. Но раз уж родятся, глядите, чтоб не изнеженные были. Уж тебя-то, невестушка, жизнь разбаловала, гляжу. Учись, пока я жива.
Коля проводил мать до вокзала. Оля в это время вытирала пыль с подоконников, выстирывала наволочки, на которых остался крепкий, пряный запах травяных мазей, и молча боролась с комом в горле.
Когда вечером Коля вернулся, она спросила почти шёпотом:
— Она будет часто приезжать?
— Ну, не часто. Только когда соскучится. Она же одна, ты же знаешь.
Оля открыла рот, но ничего не сказала. Просто встала и пошла в ванную. Там, под шумом воды, дала волю тому, что копилось три дня подряд.
Слёзы были горячими, как от ожога, и вытирались не полотенцем, а рукавом домашнего халата, пока от неё не осталась просто уставшая женщина с горьким пониманием: нет у них с Колей дома, пока в нём живёт его мать, даже если она уезжает обратно.
Прошло десять лет. Внуки уже ходили в школу, Оля снова вышла на работу, а в доме стало спокойнее, только иногда, по праздникам или редким выходным дням, напоминала о себе Светлана Георгиевна. Они навещали её дважды в год: раз зимой, перед Рождеством, и один раз летом, когда Коля обязательно приезжал чинить забор или помогать с дровами. Каждый такой визит Оля воспринимала как тяжёлую повинность, не облегчённую ни временем, ни попытками наладить отношения.
Но однажды всё изменилось.
Оля вернулась с работы позже обычного: пробки, задержка в отделе кадров, очередь в магазине. На кухне было темно, только чайник еле слышно шумел, а за столом сидел Коля, держа в руках мобильный, с которого не спускал глаз.
— Ты чего? — спросила она, ставя сумку на табурет.
Коля поднял голову, и Оля сразу почувствовала: что-то случилось.
— Мама… — начал он, запинаясь. — Соседка её нашла. Говорит, лежала на полу почти сутки. Инсульт.
Оля медленно опустилась на стул, не веря, что слышит это не из телевизора, не из чужих рассказов, а из уст мужа.
— Она сейчас в районной больнице. Врачи сказали, что нужна реабилитация, уход. Там у них условий нет, да и некому. Придётся её забирать к нам.
— К нам? — переспросила Оля, словно не расслышала.
— А куда ещё? — тихо произнёс он, глядя в одну точку. — У неё никого больше нет. Только мы.
В груди у Оли стукнуло тяжело, глухо, как молот по дереву. Перед глазами вспыхнули те же самые сцены, как она стояла в робе у сарая, как в доме пахло мазью, как за шторой голос холодно и безжалостно говорил ей, что она «не хозяйка, а белоручка». Она не сказала ни слова. Просто встала, включила свет и достала из шкафа чистое бельё, потому что понимала: спорить бесполезно. Этот поезд уже мчался к их дому, и остановить его никто не мог.
Через два дня Коля привёз Светлану Георгиевну. Тихую, сутулую, с запавшими глазами и вязаной шапочкой, надетой прямо в палате. Свекровь почти не говорила, только смотрела исподлобья и временами что-то шептала неразборчиво, как будто ругалась сама с собой. Её переселили в комнату сына, потому что туда удобно было заносить инвалидное кресло.
Оля переехала спать в зал, Артем перебрался в комнату к младшей сестре, и началась новая жизнь, не такая, где говорят «всё будет хорошо», а такая, где день на день не похож, потому что с утра ты моешь чужое тело, в обед слушаешь замечания о пересоленном супе, а вечером собираешь тарелки с пола, потому что еда, по мнению свекрови, опять «холодная, как сердце этой хозяйки».
— Ты ей хоть еду-то подогреваешь? — спросил как-то Коля, увидев, как она моет упавшую миску.
Оля обернулась. На ее щеке след от брызг, волосы растрёпаны, фартук весь в пятнах.
— Конечно, подогреваю, — медленно сказала она. — Но ей же никогда не угодишь.
— Ты злишься.
— Нет. Просто устаю…— Ольга замолчала, не договорив.
Николай подошёл ближе, попытался взять её за руку, но она отошла к раковине.
— Она не виновата, что болеет, — проговорил он.
— А я не виновата, что она тут спектакли устраивает, — ответила Оля, глядя в окно.
За стенкой что-то опять грохнуло. Оля не побежала. Она уже знала: упала чашка, возможно, любимая, с синим ободком. Через минуту донесётся голос:
— Горькое! Я ж сказала… я это не ем!
Она стояла, крепко сжимая край раковины, и думала о том, что когда-то поклялась себе: ни за что не подпустит эту женщину к себе ни в душу, ни в дом. А теперь она здесь, лежит за стенкой, требует, обвиняет, живёт рядом, как будто всё, что было раньше, стерлось.
Прошло еще два месяца. Коля каждое утро уходил на работу раньше обычного и возвращался поздно уставший, молчаливый, с таким видом, будто его весь день носило по бурной реке, и он еле выбрался на берег. Дети старались не шуметь, говорили вполголоса, ужинали на кухне, а потом разбредались по комнатам, прячась за наушниками, играми, домашними заданиями. Оля крутилась весь день, как заведённая, но с каждым вечером чувствовала, что слабеет не только телом, но и душой.
Светлана Георгиевна почти не вставала. Иногда, когда Коля помогал ей пересесть в кресло и вывозил на балкон, она сидела молча, словно всё вокруг её раздражало, а иногда вдруг говорила резко, неожиданно:
— Опять не те таблетки подсунула. У меня от них голова гудит. Где ты училась вообще? У какой матери?
Оля молчала, шла в ванную и мыла руки. По ночам она не спала. Слушала, как свекровь кряхтит за стеной, как шевелится, как зовёт:
— Николай! Где ты? Коля! —И сын вставал, нехотя шёл к матери в комнату, садился у кровати.
А однажды ночью, когда Оля не выдержала и встала сама, Светлана Георгиевна, увидев её в дверях, прищурилась и сказала глухо:
— Не ты мне нужна. Сын нужен. Ты и так ни в чём не смыслишь…
Утром Оля наливала кофе и смотрела в окно. За стеклом капал дождь, по подоконнику сбегали редкие капли, и ей вдруг показалось, что она задыхается. Не от обиды, не от усталости, а от невозможности сказать то, что давно зреет внутри. Она долго ходила по квартире, перебирала бельё, протирала пыль, а потом, когда Коля наконец сел на кухне с ноутбуком, тихо села напротив и заговорила.
— Коля… — голос её был ровный, без истерики. — Мы не справляемся. Я точно не справляюсь.
Муж поднял глаза, посмотрел выжидающе.
— Может, есть какие-то пансионаты? Ну, такие, где люди под присмотром, с врачами. Дом престарелых… я не про старушечий коридор с облупленной краской. Я читала, есть нормальные, где чисто, спокойно, персонал. Это же не значит, что бросить совсем.
Он молчал очень долго, будто переваривал сказанное женой. Потом отодвинул кружку и произнес:
— Я знал, что ты это предложишь. Просто ждал, когда у тебя хватит смелости сказать.
— Это не из-за злости, пойми. И не потому, что я её не люблю. Хотя, да — не люблю. Я устала, Коля. Я живу в доме, где на меня каждый день сыплются упрёки. Где твоя мать кричит, что я её морю голодом, хотя я стою у плиты каждый вечер. Где всё, что я делаю, неправильно. Я начинаю ненавидеть каждый наступивший день.
Николай поднялся слишком резко, как будто куда-то опаздывал.
— Ты думаешь, мне легко? Это моя мать. Она меня вырастила. И я никогда не прощу себе, если сдам её куда-то. Это всё равно что выбросить.
— А ты не думаешь, что сейчас ты выбрасываешь меня? — спросила Оля тихо.
Он ничего не ответил. Вышел из кухни. Дверь хлопнула негромко, но в голове у неё отозвалась, как удар по сердцу. В тот вечер муж не говорил с ней. Ужинал молча. После еды сел у телевизора, сделал вид, что смотрит новости, хотя экран светился, а он не реагировал.
А ночью Оля снова слышала за стенкой:
— Николай… Где ты? Николай…
Он поднялся и пошёл. Ольга осталась лежать в темноте. Глаза не закрывались. Ни усталость, ни тишина не спасали. Мысль, которую она наконец решилась произнести, теперь как будто отделила её от мужа.
Прошло ещё три года. Три года, в которых дни сливались в однообразный шум кастрюль, стонов, сквозняков, поздних ужинов, аптек, врачей на дом и затяжных молчаний. Коля почти перестал шутить, говорил коротко, по делу, вечно погружённый в свои заботы. Детей будто бы стало меньше в доме — старший поступила в колледж, поселился в общежитие, домой приезжал только тогда, когда что-то нужно. Младшая жила у подруги неделями, ссылаясь на учёбу, а Оля их понимала, потому что обстановка в доме стала невыносимой.
Светлана Георгиевна почти не вставала. Речь у неё стала скомканной, взгляд тяжёлым. Но характер, тот самый, который с первого дня разрывал всё вокруг, остался прежним. Ни капли благодарности. Ни одного мягкого слова. Всё те же жалобы, упрёки, злобное ворчание сквозь зубы.
— Плохо у тебя получается ухаживать, — говорила она, не глядя. — Вот была бы у него другая жена, давно бы я на ноги поднялась.
Оля больше не обижалась. Просто делала своё по привычке: разогревала, кормила, мыла…
В один апрельский день, в самый обычный, серый, она вышла из подъезда. Солнце уже грело плечи, и пахло мокрой землёй. Оля села на лавку, прислонилась к спинке, закрыла глаза и впервые за много месяцев позволила себе ничего не делать.
Коля стоял у машины, рылся в багажнике и что-то ворчал себе под нос. Она посмотрела на него: лицо у мужа было напряжённое, спина согнута, как будто он носил на себе мешки и всё, что за эти годы накопилось между ними.
— Коля, — позвала она тихо. — Поговорить надо.
Он обернулся. Подошёл, присел рядом.
— Коль, я нашла место в пансионате, где работают с такими, как твоя мама. Хорошее место. Но решать тебе, как сыну. Я тебя не заставляю.
Он молчал., а Оля продолжала:
— Я больше так не могу, Коль. Я стала… медсестрой, кухаркой, домработницей. Я не хочу так.
Николай долго смотрел в землю, потом только ответил.
— Я знаю.
— Я думала, ты скажешь, что я предательница. Я векдь уже много раз порывалась уйти из дома…
— Я и так это думаю, — ответил он просто. — Но у меня тоже больше нет сил.
Ольга почувствовала, как у неё вдруг сжалось внутри.
Когда через две недели она уходила, дети не плакали. Старший только кивнул:
— Мам, делай, как считаешь нужным.
Младшая обняла крепко, шепнула:
— Ты заслужила свою жизнь. Не вини себя.
Коля вышел проводить. Стоял под козырьком у подъезда, молчал. Оля подняла глаза, хотела что-то сказать, но передумала. Просто подошла, поцеловала его в щёку и пошла к остановке. Сумка была лёгкая. В ней только её вещи. Больше она ничего не брала.
Когда за её спиной захлопнулась металлическая дверь с грохотом, она не обернулась.
Ольга сняла комнату, в которой частыми гостями были не только дети, но и муж. Она немного обиделась, когда он ей сообщил, что нанял сиделку. У Ольги вырвалось:
— А что раньше нельзя было это сделать, чтоб не доводить меня до сумасшествия? — Николай оправдывался тем, что сейчас он занят постоянно на работе.
— Да и ты бы не потерпела чужого человека в доме.
Поздно, но пришла мысль: а любил ли ее муж, если отдал на «съедение волчице»? Теперь их брак перешел в гостевой…