Написать бы письмо на небо,
Почтальон бы отнес его маме,
Помахал бы толстым конвертом,
И сказал бы: Танцуй! От Ани!
Я б кленовые листья вложила
Между пачками ярких фото,
Земляничный кусток подсушила
Ягод так себе, но хоть что-то...
Я б письмо написала длинное
На страниц, приблизительно, тысячу
В нем тебя о прощеньи молила бы
Долго-долго, пронзительно истово!
На ошибках давно я научена
За меня, мама, будь спокойна.
Только... так по тебе соскучилась,
И порою, так было больно.
Напишу я последнюю фразу,
Только вряд ли отправлю куда-то...
За все время ни разу, ни разу
Не нашел почтальон адресата...
(Из стихотворения Анны Лебедевой "Письмо маме")
Сколько Алексей Никитин себя помнил: эта женщина не менялась никогда. Маленькая, хрупкая, аккуратненькая, волосы тщательно прибраны в пучок, чистенькая кофточка, выглаженная юбка и старенькие, но опрятные туфельки. Глаза ясные-ясные и неизменная мягкая улыбка на лице. Она каждый день проходила одной и той же дорогой, не меняя маршрут годами.
Лет тридцать пять назад двенадцатилетний Лешка прилипал носом к окну и наблюдал, как она семенит по улице: мимо ателье, пожарной части, магазина «Василек», неизменно заруливая в магазин «Молоко». Ничего такого в ней не было: обыкновенная пожилая тетенька, каких миллионы. Разве только левая рука у нее не совсем нормальная, похожая на высохшую куриную лапу. Ее так и звали: Поля-сухоручка.
Но не внешность Поли-сухоручки Лешку интересовала, а ее собака. Вот это была собака! Всем собакам собака! Страшнее этой собаки Лешка нигде и никогда еще не видел! Среднего размера псина была не гладкая и не лохматая – шерсть на ней росла клочками. Пасть у собаки похожа на дырокол, или капкан: нижние челюсти выступали вперед, и клыки смешно торчали наружу.
Нос не черный, а розовый. Ноги кривые, как у бульдога, пузо круглое, и уши торчком. А еще собака уморительно тявкала: не «Гав», «Гав», а «Хры», «Хры»! Словно не собака, а поросенок какой-то! Чудовище по кличке Тимошка.
Правда, ни Лешка, ни его друзья Тимошку не обижали. Тимошка был прикольный: он всем своим знакомым подавал лапу. Если ему дать сушку с маком и сказать: «умри», Тимошка с удовольствием показывал фокус: валился на землю, закатывая глаза и похрюкивал – типа, помер. Поля весело хихикала и всегда, абсолютно всегда покупала ребятам фруктово-ягодное мороженое, за семь копеек которое.
Никитин уже давно стал взрослым, даже немного старым. Тридцать пять лет прошло, как никак. А Поля все так же семенила по одной и той же улице: мимо бывшего ателье, мимо бывших магазинов «Василек» и «Молоко». Мимо пожарной части, где сейчас служил Алексей. Она была все такой же чистенькой и ясноглазой, правда смешного Тимошки с ней рядом много-много лет уже не было.