Я родился в 2000-м и вырос в маленьком городке на северо-востоке Огайо. Мы жили в скромном одноэтажном домике-ранчо с тремя спальнями. Большую часть моей жизни мы были вдвоём с мамой: отец ушёл, когда я был совсем младенцем.
Она была хорошей матерью, насколько я помню. Денег у нас почти не было, но она всегда обеспечивала мне всё необходимое. Мама работала официанткой в ресторанчике в центре города. Она постоянно уставала, но оставалась доброй. По вечерам мы смотрели фильмы, потом она укладывала меня, целовала в лоб и говорила, что любит. Я чувствовал себя в безопасности.
…Кроме времени, когда нужно было ложиться спать.
Мне было лет шесть или семь, когда я впервые это заметил. В одну ночь, после того как она выключила свет, я услышал скрип пола. Не в коридоре — прямо у моей кровати.
Я застыл и прислушался. Затем уловил её дыхание. Медленное, тяжёлое. Прямо подо мной.
Я свесился с края и прошептал:
— Мам?
Ответа не последовало. Лишь тихий мягкий смешок. Он не был ни злым, ни заигрывающим — просто… странным.
Я позвал её громче. Через несколько секунд она выползла из-под кровати, будто это самое обычное дело, улыбнулась и сказала:
— Спи, милый. Мамочка рядом.
И вышла из комнаты.
На следующую ночь то же самое. Сразу после выключения света я слышал, как она заползает под кровать: глухой звук её коленей и ладоней о доски, лёгкий толчок матраса, когда она устраивалась. Потом снова дыхание.
Я был слишком мал, чтобы задаваться вопросами. Думал, это какая-то игра. Но чем старше становился, тем яснее понимал: это не игра.
Так и стало ритуалом. Она укладывала меня, гасила свет — и пряталась под кроватью. Каждую ночь.
Потом начались странности.
Она отбивала пальцами по дощатому основанию матраса дикие ритмы: три удара, потом два, потом четыре. Иногда это звучало почти как мелодия, иногда казалось случайным постукиванием. Стоило мне шевельнуться или приподняться, как она тут же замирала, пока я снова не ложился.
Несколько раз я ловил её взгляд из-под ножки кровати. Чувствовал на себе глаза, опускал взгляд — и видел в темноте её лицо, едва освещённое слабым светом из коридора. Без выражения, просто смотрит.
Я перестал нормально спать. Лежал неподвижно под одеялом, боясь пошевелиться или позвать. Если пытался выбраться, она хватала меня за щиколотку. Не сильно, просто чтобы удержать. И снова тот мягкий смешок.
Я никому не рассказывал. Как объяснить такое, будучи ребёнком? Думал, мне никто не поверит.
Не каждую ночь случалось что-то пугающее. Иногда она просто лежала тихо. Порой я слышал, как она шепчет себе под нос какие-то слова, слишком тихие, чтобы разобрать, будто разговаривает с кем-то невидимым.
Так продолжалось годами.
Днём она была самой обычной мамой: готовила обед, помогала с уроками, шутила, обнимала. Помню, как однажды, лет в десять, я набрался смелости и спросил:
— Мам, почему ты спишь под моей кроватью?
Она моргнула и улыбнулась:
— О, дружок, я так не делаю. Тебе, наверное, снилось что-то смешное.
Но той же ночью она опять была там. И стук стал громче.
К девяти-десяти годам я перестал заглядывать под кровать. Пытался спать на диване, когда удавалось ускользнуть.
Когда мне исполнилось одиннадцать, мама сказала, что я уже большой и могу поставить замок на дверь. С тех пор она ни разу не заходила в мою комнату ночью.
Не знаю, зачем она это делала. Не знаю, что изменилось.
Она умерла, когда мне было двадцать три. Рак. В последние недели она часто путалась в мыслях, то приходя в себя, то уходя. Но однажды ночью, когда я сидел у её постели, она схватила меня за запястье и очень ясно сказала:
— Я защищала тебя, понимаешь? Ты никогда не был один ночью.
Я до сих пор не понимаю, что она имела в виду.