Вера сидела на кухне, медленно помешивая остывший чай. За окном моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, словно слезы. Она думала о том, как изменилась её жизнь за последние месяцы. Раньше всё казалось таким простым и понятным.
— Веруня, ты опять сидишь одна? — голос соседки Нины донёсся из коридора. — Дверь-то не заперта была.
— Заходи, Нина. Чай будешь?
Нина прошла на кухню, села напротив. Посмотрела на подругу внимательно.
— Что с тобой творится? Второй месяц как привидение ходишь. Из-за Михаила всё ещё переживаешь?
Вера вздохнула. Михаил. Её муж уже двадцать лет. Или бывший муж — она всё ещё не могла привыкнуть к этому определению.
— Знаешь, Нина, я всю жизнь была уверена, что без любви жить невозможно. Что семья, дети, дом — это и есть счастье. А теперь понимаю, что забыла самое главное.
— Что именно?
— Себя саму. Я потеряла себя где-то между завтраками для мужа и родительскими собраниями. Между стиркой и уборкой. Между его командировками и моими тревогами.
Нина кивнула. Она тоже была замужем, понимала.
— Помнишь, как мы в молодости мечтали? — продолжила Вера. — Я хотела стать художником. Рисовала постоянно. У меня даже была мечта — поехать в Питер, поступить в академию искусств.
— Помню. Ты так красиво рисовала. А что случилось с теми рисунками?
— Сложила в коробку. Сначала думала — временно. Потом родился Денис, потом Катя. Михаил говорил, что это глупости, что нужно быть практичнее. Что семья важнее всяких художеств.
Вера встала, подошла к окну. Дождь усиливался.
— А знаешь, что самое странное? Когда он ушёл к той своей двадцатилетней секретарше, я почувствовала не только боль. Я почувствовала... облегчение.
— Облегчение?
— Да. Впервые за много лет я могла сделать то, что хочу именно я. Не спрашивая разрешения, не оглядываясь на чужое мнение.
Нина задумалась.
— И что же ты делаешь теперь?
— Рисую. Каждый день. Встаю рано, завариваю кофе и рисую до обеда. Потом иду гулять, хожу в музеи, читаю книги, которые откладывала годами.
— А дети как к этому относятся?
— Денис поначалу был в шоке. Говорил, что я должна бороться за семью, что разводиться в нашем возрасте стыдно. А Катя, наоборот, поддержала. Сказала, что давно пора.
Вера вернулась к столу, села.
— Вчера Катя приехала. Мы долго разговаривали. Она призналась, что всегда видела, как я несчастна, но боялась что-то сказать. Думала, что так и должно быть в браке.
— А что она сказала, когда увидела твои новые рисунки?
— Расплакалась. Сказала, что не помнила, когда в последний раз видела меня такой живой. Что мои глаза снова горят, как в молодости.
Нина взяла подругу за руку.
— Веруня, а ты не жалеешь? Всё-таки двадцать лет...
— Жалею. Но не о том, что ушла. А о том, что так долго не могла решиться. Что потратила столько лет на то, чтобы быть удобной женой, удобной матерью, удобной для всех, кроме себя самой.
За окном прогремел гром. Обе женщины вздрогнули.
— Может, чай всё-таки поставим? — предложила Нина.
— Давай. И печенье достану, домашнее. Вчера пекла. Для себя, представляешь? Просто потому, что захотелось.
Пока Вера хлопотала у плиты, Нина рассматривала рисунки, которые лежали на подоконнике.
— Вера, это же потрясающе! Ты так изменилась как художник. Здесь столько жизни, столько эмоций.
— Спасибо. Знаешь, когда я рисую, я чувствую себя собой. Настоящей. Не чьей-то женой или матерью, а просто Верой. Женщиной, у которой есть талант, мечты, желания.
— А как с деньгами? Михаил-то алименты платит?
— Платит, но немного. Говорит, что дети уже взрослые, что я сама должна зарабатывать. И знаешь что? Он прав. Я действительно должна зарабатывать сама.
— И как?
— Подала документы на курсы дизайна. Хочу научиться работать на компьютере, создавать современные рисунки. Может, получится зарабатывать иллюстрациями.
Нина улыбнулась.
— Ты меня вдохновляешь. А я всё думаю — может, и мне что-то поменять в жизни?
— А что тебя не устраивает?
— Да всё как-то... одинаково. Муж с работы приходит, телевизор включает. Молчит. Я ужин готовлю, прибираюсь. Он спать ложится, я тоже. И так каждый день уже пятнадцать лет.
— А о чём ты мечтала?
— Хотела путешествовать. Языки изучать. В молодости хорошо говорила по-немецки, а теперь всё забыла.
— Так в чём дело? Записывайся на курсы.
— Муж скажет, что это трата денег и времени.
— А ты спрашивала его мнение, когда он покупал себе дорогие удочки для рыбалки?
Нина засмеялась.
— Не спрашивала. Он просто поставил перед фактом.
— Вот и ты поставь. Скажи, что идёшь учить немецкий, и всё.
— Легко сказать...
— Нина, понимаешь, в чём дело? Мы привыкли жить чужими интересами. Детей растить, мужей обслуживать, родителей в старости поддерживать. Это всё правильно и важно. Но мы забыли, что у нас тоже есть душа, которой нужна пища.
Нина кивнула.
— Да, точно. Я иногда думаю — а кто я такая, если убрать всё остальное? Не жена Петрова, не мать Светланы, не дочь Марии Ивановны. А просто я.
— И что получается?
— Пустота какая-то. Страшно.
— А мне теперь не страшно. Я знаю, кто я. Я Вера. Художница. Женщина, которая любит рассветы и крепкий кофе. Которая может часами слушать дождь и читать стихи. Которая умеет дружить и сочувствовать.
Дождь стих, из-за туч выглянуло солнце.
— Смотри, как красиво! — Нина показала на окно.
— Да, я обязательно нарисую это. Знаешь, я поняла одну вещь. Я раньше думала, что без любви нельзя. А без себя — тем более. Но я искала любовь не там. Я искала её в других людях, а нужно было найти её в себе.
— Как это?
— Полюбить себя. Принять. Дать себе право на ошибки, на мечты, на желания. Дать себе право быть несовершенной, но живой.
— А если одиночество?
— Одиночество — это когда ты не можешь быть сама с собой. А я теперь могу. Мне интересно со мной. Я себе нравлюсь.
Нина встала.
— Пойду домой. Думать буду о том, что ты сказала.
— Подумай. И если решишься что-то менять — я поддержу.
— Спасибо, Веруня. А ты... ты сильная.
— Не сильная. Просто усталая от того, чтобы быть слабой.
После ухода Нины Вера осталась одна. Она подошла к мольберту, взяла кисть. На холсте проступали очертания женского лица. Не молодого, но живого. С морщинками у глаз и лёгкой улыбкой.
Это был её автопортрет. Первый за много лет.
Вера рисовала и думала о том, что жизнь только начинается. В пятьдесят лет она наконец-то познакомилась с собой. И это знакомство обещало быть долгим и интересным.
Телефон зазвонил. Вера посмотрела на экран — звонил Денис.
— Мам, привет. Как дела?
— Хорошо, сынок. Рисую.
— Слушай, а можно я на выходных приеду? С Машей. Хочу показать ей твои работы.
— Конечно, приезжайте. Борщ сварю.
— Мам, а ты правда счастлива? Без папы?
Вера помолчала.
— Знаешь, Денис, счастье — это когда ты можешь быть собой. Когда не нужно притворяться или приспосабливаться. Когда ты живёшь свою жизнь, а не чужую.
— Понятно. Я рад за тебя. Правда.
— Спасибо, сынок.
— Мам, а ты ещё думаешь о папе?
— Думаю. Но без злости. Просто как о человеке, с которым прожила много лет. Благодарю его за то хорошее, что было. И за то, что ушёл, когда мне это было нужно.
— Ты удивительная.
— Я обычная. Просто наконец-то нашла себя.
После разговора с сыном Вера вышла на балкон. Воздух после дождя был свежий и чистый. Где-то далеко светила радуга.
Она подумала о том, что завтра начнутся курсы дизайна. Что через месяц она планирует поездку в Питер — посмотреть на те места, где когда-то мечтала учиться. Что у неё есть планы, цели, желания.
И самое главное — у неё есть она сама. Та, которую она так долго искала и наконец-то нашла.
Вера улыбнулась и вернулась к мольберту. Нужно было закончить автопортрет. Первый день новой жизни ещё не закончился.