Ирина возвращалась в деревню мужа с тревогой. Пять лет назад она поклялась себе, что больше туда ни ногой.
Но Паша настоял: «Мама просила, очень просила, говорит — старость пришла, прости нас, Ира, за всё…»
Простить? Да за что именно? За постоянные «молчит — значит, злая», за осуждающие взгляды, за молчаливое отчуждение, которое она чувствовала даже в гостеприимных жестах?
Или за то, как свекровь смотрела на неё каждый раз, когда они оставались наедине — будто в Ире чего-то не хватало. Или было слишком много?
Паша не знал, что Ирина случайно подслушала тогда тот разговор за сараем. «Надо ему нормальную женщину искать. Что с этой бесплодной делать? Ни детей, ни толку…» — голос матери. «Да любит он её, с катушек съехал!» — брат. «Любовь — это когда дети, а так — прихоть!»
В деревню ехали весной. По обочинам уже зеленела трава, и где-то между лужами еще прохаживались стаи журавлей — ранние, непривычные к шуму.
Ирина старалась не думать. У неё было слишком много причин не вспоминать. После пяти лет попыток, слёз, уколов, таблеток, ЭКО и ещё одного выкидыша, она просто смирилась. Перестала ждать. Начала жить.
Мать встретила их как ни в чём не бывало — с обнимашками, пирогами, травяным чаем и веткой вербы в банке. Была ласкова, но будто бы напряжённо.
— Как вы тут живёте? — спросила Ирина на третий день, когда сидели вдвоем на лавке возле дома. — Всё по-старому?
— Почти. Только вот теперь с Настей хлопоты.
— С Настей?
— Да. Тут девочка одна живёт. Из детдома. Подкидыш. На лето нам в помощь дали, по какой-то там программе. Всё за огородом ходит, хозяйничает. Шустрая, хорошая.
— Хм... — Ирина удивилась. — Покажешь?
— Она вечером придёт. С подружками на речке.
Вечером девочка действительно пришла. Настя была лет десяти, с короткой чёлкой и взглядом, будто она уже взрослый человек. Увидев Ирину, как-то замерла, посмотрела пристально, потом подошла:
— А вы кто? Пашина?
— Ну, можно сказать, жена его.
— А вы красивая. Только грустная. Не грустите, ладно? Всё у вас будет хорошо. Я чувствую.
— Ты часто это чувствуешь?
— Иногда. Когда журавли пролетают.
Ирина рассмеялась — странная, конечно, девочка. И добрая. Почему-то стало тепло.
На следующий день Настя сама подошла и вдруг спросила:
— А вы детей любите?
— Да. Очень.
— А я родителей не помню. Говорят, мама умерла, когда я появилась. А отца нет.
— Прости…
— А мне не грустно. Потому что я всех люблю понемножку. И мне кажется, что я всё равно не одна.
С этими словами она достала из кармана кусочек пирога и сунула Ирине.
— Вам. Тёплый ещё. С вишней.
Ирина ела и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, у неё впервые за долгое время что-то оживает. Что-то вроде нежности, не к конкретному человеку, а вообще — к жизни.
Вечером она долго смотрела в окно. Паша читал газету. Вдруг она повернулась и сказала:
— А если бы мы удочерили Настю?
Он поднял глаза, внимательно посмотрел на неё.
— Я тоже об этом думал, — тихо сказал он. — Только боялся предложить. Боялся, что тебе больно будет.
— Уже нет, — ответила Ирина. — Знаешь, мне кажется, всё случается, когда человек готов. А может… журавли что-то знали.
Они обнялись. За окном прокричала стая в небе.
---
Настю удочерили осенью. Ирина снова чувствовала, что живёт. Улыбалась по-настоящему. А через месяц вдруг случилось странное — кружилась голова, подташнивало. Сначала списала на усталость, потом задумалась.
Тест показал две полоски.
Настя первой узнала.
— У тебя в животике живёт? — спросила, и приложила ухо. — Там тихо, но я слышу. Сестрёнка, сто процентов. Я ведь чувствую.
Ирина заплакала. От счастья.
На крыльях журавлей к ним наконец-то прилетела весна.