Дорогие подписчики, у меня накопились небольшие рассказы, которые бывает набрасываю на досуге. Я, конечно, не писатель, но это помогает переосмыслять и переваривать происходящее в моей профессиональной деятельности и в жизни в целом. Очень хочется поделиться с Вами. Буду иногда разбавлять "статейный" контент своими зарисовками)))
Всё началось с того, что Артём перестал говорить. Сначала на переменах, потом на уроках, потом и дома. Полное, обволакивающее молчание. Ни слова — ни "да", ни "нет", ни "не хочу". Он ел, мылся, выходил гулять. Рисовал. Иногда писал, но редко, и всегда одно и то же — птицы. Всюду глухари: сидящие, летящие, с распущенными крыльями, в зарослях. Почти всегда — один.
Приёмная мать, Лариса Сергеевна, сначала беспокоилась, потом сердилась. Потом сдалась. Врачи говорили разное, разводили руками. А проще — что он замолчал не потому, что не может, а потому, что не хочет. Или не может хотеть. Психолог говорила, что нужно время. Что травма глубже, чем кажется. Что он прячется.
В школе его называли "Глухарь". Никто не дразнил открыто — он был высокий, сильный и не отвечал на провокации. Но всё равно — чужой. Прозвище прилипло. Только один человек называл его иначе — старый сторож Николай Петрович, хромой, с вечно немытой кружкой кофе и книгами, которые он читал прямо в проходной.
Артём начал задерживаться у него. Просто сидел в углу, рисовал. Сторож ничего не спрашивал. Иногда включал радио тихо-тихо. Иногда ставил старые пластинки. Как-то он сказал:
— Я вот думаю, что молчание — это когда в лесу вдруг всё стихает. Знаешь? Птицы замолкают, листья не шелохнутся. И ты стоишь и понимаешь — что-то рядом. Кто-то. Только не видно.
Артём тогда вздрогнул. Первый раз за много дней он посмотрел на кого-то в упор. В глаза.
Так начались их вечера. Он приносил сторожу новые рисунки. Николай Петрович приносил пирожки. Никто не говорил — и в этом было больше тепла, чем во всех приёмных "ну расскажи же мне, солнышко".
Однажды зимой, когда школу замело по крышу, Артём пришёл раньше. Николая Петровича не было. В проходной — чужой охранник. Сухой, в куртке охранного агентства. Артем услышал разговор:
— Сторож-то умер от инфаркта. На лестнице нашли. Там, где старый лифт.
Артём вышел. Сел у школы, прямо в снег. Рисунков с собой не было. Только одна бумажка — с глухарём, сидящим на голой ветке. И вдруг он заговорил. Сам с собой. Не громко:
— Я... я хотел показать ему, как тот летит. Я нарисовал.
Он сказал это в пустоту. А потом ещё:
— Я тоже хотел летать. Только не умею. А он умел слушать.
Это были его первые слова за два года.
Весной, когда Лариса Сергеевна вызвала нового психолога, тот принёс странную коробку. В ней были вырезанные из дерева птицы. Одна — глухарь. Артём взял её в руки и вдруг заговорил:
— Это он. Он молчит. Потому что всё знает. Он просто слушает — и помнит.
Психолог кивнул. Сказал:
— Да. И у него острые когти. Не только для того, чтобы копать землю.
С тех пор Артём начал писать короткие фразы. Потом — целые страницы. Но говорил всё равно немного. И почти никогда — о прошлом.
Но в альбоме, где были сотни птиц, однажды появилась странная картинка. Два глухаря. Один сидит, второй — стоит рядом, с книгой в лапах. На заднем плане — школа. И только подпись внизу:
"В лесу, где всё замолкает, один всё-таки слышит."