— Так, и что ты хочешь сказать, Оля? Что мы тебе дачу просто так отдадим? — голос тёти Любы звенел, как колокольчик на ветру.
Ольга выдохнула. Держать себя в руках становилось всё труднее.
— Я не прошу вас её отдавать. Я прошу — просто оставить её мне. После мамы. Она ведь всё завещала мне.
— Завещание? Где оно? Покажи! — вскрикнула другая родственница, Марина, двоюродная сестра. — А то слова у всех красивые.
Тут Ольгу разобрал смех. Даже не просто смех — гомерический хохот. Вот как оно повернулось! Все эти тёти, которые последние десять лет и на дачу-то не приезжали, теперь вдруг вспомнили, что у мамы была земля, дом, который она одна своими руками держала на плаву.
Ошарашенные Люба с Мариной уставились на Олю, а до их мужей и прочих «советчиков» начинало кое-что доходить.
— Так что с дачей, Оля? Ты же говорила, что всё официально оформлено на тебя. Это правда? — голос дяди Паши звучал натужно.
Филологи знают, что означает слово «унижение». А ещё это хорошо знают те, кого унижают. И Ольга знала. Ох, как знала.
Хотя красавицей её назвать было трудно, и ландшафтным дизайнером она не была, — она относилась к самой распространённой категории: тем, кто просто хочет, чтобы её уважали. Без упрёков. Без подвохов.
А начиналось, как водится, безоблачно.
Ещё при жизни мамы, Лидии Петровны, Ольга всё лето проводила на даче. Помогала с грядками, белила дом, чинила забор, таскала воду из колодца. Родственники приезжали раз в год — на шашлыки или «поесть клубники». А заботы, ремонт, уборка — всё на Лиде и Оле.
— Доченька, — вздыхала Лидия Петровна, — если со мной что, я бы хотела, чтобы домик остался тебе. Я тут всю душу вложила. А им.… ну ты же знаешь.
Ольга знала. Когда мама легла в больницу, тётки не звонили. Приехали лишь на похороны. А на поминках уже нашёптывались: мол, хороший участок, дача в хорошем месте — у реки, лес рядом. Цена-то теперь на землю ух какая.
Через две недели Ольга узнала, что мама всё-таки успела оформить завещание. На неё. Юрист, которого Лидия Петровна когда-то нашла по совету соседки, всё сделал правильно.
Оля плакала, держа в руках копию. Не от жадности — от того, что мама подумала о ней до конца.
Потом началось.
— Ну что, Олечка, давай соберёмся на дачу в выходные, — вдруг позвонила тётя Люба. — Тут Паша шкаф нашёл хороший, а то у вас там старьё.
— Спасибо, тётя Люба, но шкаф пока не нужен. И вообще я сейчас не готова гостей принимать — делаю ремонт.
— Ремонт? — голос стал ледяным. — А ты с кем согласовывала?
Вот оно.
Через день позвонила Марина.
— Оль, ну ты там особо не разгуливайся. Мы тоже хотим часть участка забрать. Пашка мечтает баню поставить. А вообще мы тут с Людмилой Петровной посоветовались — тебе одной дом незачем. Ты ж одна.
— У мамы есть завещание. Дом и земля — мои, — спокойно ответила Ольга.
— Завещание! Да мало ли что там твоя мамка писала! Мы будем судиться!
И они начали.
По судам таскали её полгода. Пытались оспорить завещание. Придумывали сказки, будто Лидию Петровну заставили подписать бумагу под давлением. Что Ольга её якобы изолировала от семьи.
Юрист был крепкий. Ольга держалась. Хотя сердце рвалось на куски.
В процессе всплывали такие нюансы:
— Да она к матери специально переехала, чтобы под себя всё подмять!
— Мы все пытались ухаживать за Лидочкой, а она нас не пускала!
На суде соседка Валентина Ивановна сказала правду:
— Ольга там с весны до осени одна вкалывала. Остальные раз в год наведывались — шашлыки пожрать.
Суд признал завещание действительным.
Ольга выиграла.
Но родственники не отставали.
Весной, когда только сошёл снег, Оля поехала на дачу. Дом стоял сиротливо, но крепко. Сад ждёт заботы. В сарае — мамины заготовки.
Ольга работала целыми днями. Красила забор. Сажала помидоры. Белила деревья. Вспоминала, как мама учила:
— Не жалей себя. Всё делай с душой.
В один из майских выходных, когда Ольга копалась в клумбе, у калитки появился дядя Паша.
— Оль, надо поговорить.
Она вытерла руки, вышла.
— Ты умная девка, я это уважаю. Но не по-людски ты с роднёй. Дом большой. Зачем тебе он весь?
— Чтобы жить. Чтобы мамин сад сохранить.
— Да брось ты. Давай сделаем нормально: половину нам, половину тебе. По-хорошему.
— Нет.
Он поджал губы.
— Не по-хорошему так по-другому.
Через день появились тётки.
— Олечка, мы тут решили: будем летом к тебе ездить. Всё-таки родная дача, твоя мама нас любила.
— Приезжайте в гости. Но без ключей, без «мы решили». Это мой дом.
И тогда случился «семейный совет». Позвали Олю в квартиру к тёте Любе.
И вот она стояла сейчас перед ними. Люба, Марина, Паша, муж Марины, какие-то дальние родственники — все смотрели, как на вора.
— Так что, Оля? Ты реально думаешь, что одна всё вытянешь? — язвила Марина.
Ольгу снова разобрал смех. Громкий, злой. Вот как оно повернулось.
— Думаю. Уже вытягиваю. Вы ж все до маминого варенья добраться хотите. А ухаживать за домом кто будет?
Тишина.
— Завещание есть. Решение суда есть. Вы хотели меня морально задавить — не выйдет. Вы мне не помогали, не звонили маме, не приезжали. А теперь на шею хотите сесть? Не выйдет.
— Ты эгоистка, — прошипела Люба. — Мать бы не одобрила!
— Мама мне сказала: «Не бойся. Свой дом — берегись волков в овечьей шкуре». Я поняла, о ком она.
Оля встала.
— Разговор окончен. Ключей вам не дам. Судите меня, сплетничайте — мне всё равно.
И ушла. Легко, гордо.
Летом дача расцвела.
Ольга поставила новые занавески, высадила розы, повесила на веранде фонарики.
Жила. Тихо, радостно.
Иногда получала СМС от родственников.
«Ну что, как там садик? Пригласишь нас хоть поесть яблок?»
«А вишня поспела — зря не позвала.»
Удаляла.
В августе сидела на веранде с кружкой чая. Ветерок тёплый. Где-то стрекочут кузнечики.
И вдруг поняла: впервые за много лет свободна. Без страха. Без оглядки.
Улыбнулась. Подумала:
«Хорошо, что я тогда не сдалась. Свой дом — только мой.»
И в сердце стало тихо. Спокойно.
Она знала: мама бы ею гордилась.