— Алла, ты даже не выслушала... — Егор стоял в дверях кухни, будто посторонний в собственном доме.
— А что слушать? — она повернулась к нему, с шумовкой в руке. — Я всё услышала. Твоя мама разводится и теперь ищет, где приземлиться. Но не в моей квартире, Егор. Не здесь.
Он опустил глаза. Потёр переносицу, как делал всегда, когда не знал, с чего начать. Секунда. Другая. Словно искал слова, которые Алла готова была бы услышать.
— Она же моя мама…
— А я кто, Егор? Я тут что, просто арендатор с правом подписи на ипотечном договоре?
— Перестань…
— Да я ещё не начала даже! У нас с тобой двухкомнатная квартира, за которую мы платим пополам ипотеку! А свою добрачную однушку я сдаю, деньги идут в бюджет семьи. Я, между прочим, с арендаторами договор на год заключила и не могу их выгнать ради твоей матери!
Он хотел что-то сказать, но она не дала ему и секунды.
— Единственный вариант — наша квартира. И теперь ты хочешь, чтобы твоя мама въехала сюда. К нам.
— Это временно, Алл. На пару месяцев. Пока она не решит, что делать. У неё вообще ничего не осталось. Ты бы слышала, как она рыдала. Отец, оказывается, гулял уже два года. Два! А теперь выгнал её, как собаку. Она не имеет прав на его квартиру.
Алла молчала. Щёки полыхали. Глаза нервно шарили по кухне.
— Давай поговорим позже.
Егор ушёл в другую комнату, а Алла набрала номер подруги.
Лена год жила под одной крышей со своей свекровью и теперь могла бы преподавать лекции по выживанию в экстремальных условиях.
— Лена, скажи мне честно… ты как? Ты ж правда год с ней жила? — Алла кусала губу, будто уже заранее знала, что ответ будет нехорошим.
— О, детка… — голос у Лены был с иронией. — Это был не год, это было испытание. Я до сих пор порой просыпаюсь и взрагиваю.
— Да уж…
— Нет, это слабо сказано. У неё были шумные тапки, которые скользили по полу. Я могла точно определить, где она, по звуку. А потом — резкий стук в дверь ванной: «Ты там долго? Я тоже хочу помыться!»
Алла рассмеялась, но нервно. Она уже начала представлять свою квартиру, в которой не она хозяйка.
— А кухня? Как вы делили?
— Мы её не делили. Она просто занимала всё пространство. Её табу было железным: «Не трогай мои специи!» А специи были в банках из-под детского питания. Без подписей.
— Ой, Лена…
— Самое страшное — контроль. Понимаешь? Я выхожу в восемь — она уже сидит и смотрит: в чём я одета, накрашена ли. «На работу или по делам любовным?» — спрашивает с улыбкой, как будто шутит. А ты ей попробуй в ответ пошутить.
Алла молчала.
— А с Димкой как?
— А что Димка? Он же «между двух огней». То маму жалеет, то мне говорит: «Ты сама с ней поговори». Ага. Я и говорила. Через зубы.
— Лена…
— Что «Лена»? Я тебе скажу, Алка: не вздумай! Ты хоть и железная леди, но она тебя сломает. Твоя свекровь не такая, как моя, она — хитрая змея. Моя в лоб говорила: «Ты не пара моему сыну», а твоя — шепнёт Егору, пока ты не слышишь, и он потом на тебя волком смотреть будет.
Алла сглотнула.
— Да я уже сказала. Она сюда не переедет.
— Правильно. И не чувствуй вины. Она взрослая женщина. Пусть покупает себе жильё сама. Или снимает. Или возвращается к тому, от кого ушла — раз уж она его полжизни терпела.
— Егор обиделся.
— Пусть обижается. Лучше сейчас поругаться и отстоять границы, чем потом каждый вечер плакать в ванной. Я плакала. Каждый день. И знаешь, что он мне сказал, когда я психанула и ушла к маме?
— Что?
— Что я истеричка.
Алла застыла.
— Да, — вздохнула Лена. — Так что, подруга, сама выбирай.
Алла кивнула, хотя Лена не видела.
— Спасибо, что сказала. Мне этого, кажется, не хватало. Чтобы чётко почувствовать — не я одна такая. И что я не стерва.
— Стерва — это та, кто молчит, а потом подаёт на развод и отжимает имущество. А ты — женщина с хребтом. Держись, и не бойся быть неудобной.
Алла отключила звонок и долго сидела, глядя в окно. Там люди шли с работы, кто-то с детьми, кто-то с пакетами. Жили как могли. Но она знала точно: в этой квартире она не даст стереть свою личную жизнь ради чужого спасения.
Алла закончила разговор с подругой и пошла в комнату к мужу.
— Егор… ты же знаешь, что она меня не любит, — тихо сказала она. — Всегда косилась. «Невестушка не из нашей породы», помнишь?
— Ну, она такая, да… — он усмехнулся неловко. — Но она моя мать.
— А я — жена. И у меня есть границы. Понимаешь?
— Ты думаешь, я не понимаю? — он шагнул ближе. — Думаешь, мне легко? Я между двух огней.
— Тогда не ставь меня перед выбором, Егор. Не ставь. Потому что я тоже в сложном положении — только ты, похоже, этого не замечаешь.
Он взял её за руку.
— Я просто думал… если уж в семье беда, то мы… как-то вместе.
— А ты забыл, как она меня унижала на свадьбе? — её голос был полон возмущения. — «С платьем беда», «на каблуках как цапля», «вот у Егора была бы достойная пара, если бы не замарашка». Прости, но я её под одной крышей видеть не хочу. Особенно — под своей.
— Под нашей.
— Нет, Егор. Под моей тоже. Я эту квартиру не с дерева сорвала. Я вкалывала. Ты знаешь.
Он встал, не глядя. Медленно прошёл по коридору.
Алла села, глубоко вдохнула. Внутри всё бушевало. Она знала: он не просто защищает мать, он запутался. И ей было страшно за них обоих.
На следующий день он пришёл домой позже обычного. В руках — пакет с тортом и игристым.
— Что это? — она приподняла бровь.
— Я был у мамы.
— И?
— Она устроилась к подруге. Та пустила на время. Не лучшее место, но крыша над головой есть.
Алла кивнула. Помолчала.
— Ты злишься?
— Нет… — он выдохнул. — Просто впервые понял, что семья — это не всегда «все за одного». Иногда — «каждый за себя». И это… больно.
— Егор…
— Я понимаю тебя. Правда. Просто, мне бы хотелось, чтобы когда-нибудь ты сказала: «Мы решим это вместе». Даже если это касается моей матери.
— Я бы сказала. Если бы она раньше вела себя получше по отношению ко мне. Ты хочешь, чтобы я забыла? Чтобы я себя предала? Вот прямо так — и забыла?
Он помолчал. Глядел на неё, как человек, которого заставили выбирать между берегом и лодкой.
— Нет. Не хочу, чтобы ты себя предавала. Хочу, чтобы у нас с тобой было всё хорошо.
Она подошла. Обняла.
— У нас с тобой всё хорошо, — прошептала. — Пока ты на моей стороне.