Если честно, я никогда особенно не любила деревню. В детстве — да, но только первые пару дней. Потом наваливалась тоска, заедали комары, бесили холодная вода в тазике и этот странный запах старого дома, как будто внутри кто-то коптил стены десятилетиями. Бабушка у меня была суровая, не из тех, кто печёт пирожки и гладит по головке, так что особенно теплых воспоминаний из тех летних дней у меня не набралось бы даже на пальцы одной руки.
А потом бабушка умерла. Мне тогда было 10, и я вообще плохо понимала концепцию смерти, только радовалась эгоистично, что больше не нужно будет тратить целое лето на возню с огородом и бабушкины нравоучения. А родители сокрушались, что бабушка зачем-то написала завещание, оставив дом с участком мне, из-за чего продать ненужную недвижимость не было никакой возможности.
Про тот дом я благополучно забыла на следующие 20 лет. Родители туда не ездили, только перечисляли какие-то деньги за коммуналку, да периодически созванивались с соседкой, которая присматривала за участком. А мне оно тоже было не нужно – у меня была учеба, молодость, потом ипотека и муж, два переезда, собака, тяжелый развод… Так бывает. В какой-то момент ты просто начинаешь вычеркивать лишнее. Ну, вот в моем случае этим лишним как раз была Богом забытая деревня.
Пока в какой-то момент жизнь просто не решила за меня. После развода муж выкинул меня за порог, отобрав не только жилье, но и собаку, которая была его. Последние сбережения ушли на адвоката, который разводил руками и повторял, что все документы у мужа в полном порядке, и надеяться мне не на что. Как оказалось, и правда не на что. Только зря растратила свою «подушку безопасности».
Отца мы к тому времени уже похоронили, мама сказала, что «время сейчас непростое, мне тоже тяжело, прости, доча, но твою комнату я сдаю хорошему человеку», подруги куда-то стремительно рассосались… А я осталась с одним чемоданом и адресом, который числился за мной по документам, но никогда не лежал ни в сердце, ни даже в памяти.
Нет, я ничего хорошего от поездки и не ждала – прекрасно понимала, что за столько лет без пригляда от дома наверняка остались руины в лучшем случае. Но делать мне было нечего, других вариантов не предвиделось, а ночевать на вокзале или в машине на парковке казалось более страшным выбором, чем посетить заброшенный бабкин дом.
Но реальность превзошла все мои ожидания. В худшем смысле этого слова. Асфальт закончился километров за десять до деревни, потом была гравийка, потом — просто колея, причем прилично заросшая, так что моя «пузотерка» едва справилась. А когда я свернула за поворот и увидела деревню, мне стало не по себе — не потому, что страшно, а потому что все было плохо. Очень плохо.
Несмотря на свою нелюбовь к деревне, с детства я запомнила ее… ну, живой. По улицам в любое время суток кто-то ходил, ругались бабки, перекрикиваясь через заборы, лаяли собаки, гуси перекрикивались с козами. Все было в движении. А теперь от моего прошлого не осталось ничего - ни огонька, ни звука, ни даже следов. Только мусор, причем исключительно строительный, от осыпавшихся кровель и отвалившейся штукатурки, разбитые окна и тишина. Такая, простите за метафору, тихая, что это буквально оглушало. И никаких людей в округе. Вообще.
На удивление, несмотря на общую разруху, дом бабушки оказался почти целым, будто она только вчера вышла за водой. Дверь открылась с легким скрипом, изнутри пахнуло сухими травами и старой бумагой. Машинально щелкнув выключателем, я с некоторым удивлением обнаружила, что электричество в доме тоже работает – свет от тусклой лампочки потревожил пауков и пыль. Внутри тоже все оказалось примерно так, как я помнила, и это… Ну, пугало наверно. Именно пугало, а не вызывало чувство ностальгии.
Я понятия не имела, надолго ли приехала, даже сама себе не устанавливала никаких сроков. Я просто сняла куртку, засучила рукава и отправилась инспектировать свое нежеланное, но такое нужное наследство. Постепенно, очищая комнаты от пыли и разгоняя пауков, я как-то даже стабилизировалась, поймала это ощущение, что меня никто не гонит, не осуждает, и можно просто делать какие-то мелкие дела, ни перед кем не отчитываясь и не опасаясь угрозы.
К вечеру дом был уже вполне пригоден для жизни. Еще большим удивлением, чем свет, оказалось, что газ работает тоже, да и остальные коммуникации в полном порядке – септик во дворе не забит, колодец исправно поставляет чистую ключевую воду, а старенькая техника, хоть и фырчит, но работает, как ей положено. Парочку разбитых ветром окон я просто закрыла клеенкой, а слетевшую черепицу кое-как залатала валяющимся шифером до лучших времен.
Единственное, чего я старалась не делать – это не смотреть на чужие заброшенные дома, когда-то такие живые. Не знаю, почему, вернее, тогда не знала, но меня они пугали. То есть, да, моя бабушка умерла, и дом стоял брошенный, это я осознавала и принимала, а остальные? Куда делись все те, кто жил в деревне раньше?
Но эти мысли не мешали мне обживаться и строить планы. Пока я не добралась до кладовки.
Кладовка была за кухней. Такая маленькая скрипучая дверца, которую бабушка когда-то запретила мне открывать. “Нечего там тебе делать,” — недовольно бурчала она, если я крутилась рядом. Я никогда не была особенно любопытным ребенком, поэтому после пары таких окриков просто отстала от бабушки, а вот теперь то странное щекотное ощущение тайны, внезапно вернулось. И я решительно потянула за старую ручку.
И… Нет, на меня не выпрыгнул монстр и не ослепил блеск золотого запаса страны. В общем-то это оказалась самая обычная пыльная кладовка, в каких рачительные хозяйки хранят продукты и разную бытовую мелочь. Трухлявые полки, какие-то пакеты, банки без этикеток, кастрюли с облупленной эмалью, моток проволоки, ржавая керосиновая лампа, и много-много пыли, поднявшейся в воздух от порыва сквозняка… Ничего особо интересного. Кроме одного странного ящика.
Ящик этот был будто нарочно задвинут в самый дальний угол кладовки, и даже забросан тряпками для надежности, но все равно выбивался. Деревянный, с металлическими носами и этикеткой «Апельсины», он почему-то вызывал в голове ассоциации с Чебурашкой, так что я даже хихикнула пару раз, пробираясь к нему через залежи мусора. А я бы и не пробиралась, если бы через плохо закрытую крышку не свисал длинный старый кусок… бинта. Аптечка?
Внутри ящика действительно хранилось то, что можно было бы посчитать аптечкой. Запас бинтов, хороший такой запас, масштабный, какие-то таблетки в безымянных упаковках, набор масок для лица, тех, неудобных и тканевых, вырезанных из кусков бинта и слоя ваты… А сверху, как вишенка на торте, противогаз. Самый обычный резиновый, с круглыми стеклянными «глазами» и хоботом шланга. Явно не современный, возможно даже ровесник самой бабушки.
Почему-то при взгляде на этот противогаз, небрежно брошенный сверху медицинского ящика, так, будто кто-то использовал его, причем регулярно, и просто кинул в угол за временной ненадобностью, меня пробрал озноб. Было в этом зрелище что-то… не то. Не страшное по виду, но жутковатое по своей сути.
Я зачем-то вытащила всё это добро на кухню и разложила на столе. Осмотрела таблетки. Сроки годности, разумеется, истекли ещё в начале двухтысячных, а вот название было странное. Не стандартный «Аспирин», «Анальгин» или «Уголь активированный черный». Или что там еще хранят в тревожной аптечке? Я это название вообще никогда не слышала, и даже погуглила из интереса, но, гугл, как оказалось, тоже был не в курсе. Ну, то есть, я и не ожидала адреса аптек или предложения продать\купить, но гугл вообще не знал этого названия, совсем, ни исследований каких-то, ни даже банальных форумов с обсуждением он мне так и не предложил.
В этом же ящике нашлись и стопки старых журналов типа «Здоровье» и даже пара газет с какими-то рецептами «на все случаи жизни». Все поля у них были исчерчены карандашом, что-то подчеркивалось, где-то чьей-то – не бабушкиной – рукой были отмечены дозировки или приписки на полях вроде “При высокой температуре не укрывать, следить за уровнем жидкости и дыханием”. И, да, это тоже было не очень нормально, потому что, сколько я помню бабушку, она никогда не интересовалась медициной, а от всех болезней стабильно кормила меня ношпой и чаем с малиной. Все. А вот эти журналы выглядели… функционально. Как настоящее пособие или методичка. Ну, или сборник рецептов, если вам угодно.
Я провозилась с кладовкой и этим ящиком до самого вечера и отвлеклась только когда на улице ощутимо разыгралась гроза. Крыша дома все еще не была заделана как следует, так что ритмичные капли по полу вынудили меня побегать с тазиками и как следует поматериться на несправедливость жизни. Зато странный озноб почти прошел. Но видимо что-то осталось, потому что ночью, через шум стихии и раскаты грома, я отчетливо услышала чьи-то шаги.
Сначала решила, что мне кажется. Ну, мало ли, ветки дерева скребутся или собака какая забрела… Правда животных в округе не наблюдалось, даже мышей – этого бича заброшенных домов – не было, но могла же какая-то собака забрести с, например, трассы? Но звук был слишком отчетливым, слишком целенаправленным – тихие, осторожные шаги по чавкающей от дождя земле, когда наступаешь и под ногой раздается мягкое хлюпанье грязи.
К окну я подходить не стала. Во-первых, это не мое дело, кто там ходит, а во-вторых, мне было элементарно страшно. Я одна в пустом доме в заброшенной деревне. И, если меня чему и научила жизнь, то это тому, что добрые люди по заброшенным деревням не ходят. Поэтому я лежала, укрывшись с головой одеялом, и верила, что меня не найдут.
Ну, и не нашли, действительно. Или не искали даже. По крайней мере в ТУ ночь. Но наутро я увидела на мокром крыльце след босой ноги. Один. Идущий от моего погреба к забору.
След я зачем-то сфотографировала, просто так, рефлекторно, но камера, как обычно, передала не то: изображение было размыто, да и масштаб непонятен. Но глаза-то видели отчетливо: босая ступня, взрослая, с изгибом пятки и длинными пальцами. След точно не детский, размер не тот, и не мой, потому что я по дождю босиком не ходила.
Я постояла на крыльце минут десять, просто глядя в ту сторону, куда этот след предположительно уходил. Судя по направлению, чьи-то стопы от моего погреба направлялись в сторону соседнего дома. Раньше там жила баба Марфа, та самая, что присматривала за домом бабушки, обожающая цветы, из-за чего ее палисадник и все свободное пространство двора напоминали одну большую клумбу, и даже шторки на окнах всегда были в цветах. А теперь дом выглядел ровно так же, как и остальные – разбитым, заброшенным и сломанным.
Пару раз, натыкаясь взглядом на этот след, я честно порывалась пойти и посмотреть. Ну, вдруг бомж какой забрел к этой глуши и решил переночевать? Или турист? Или… Но каждый раз попытки заканчивались тем, что мои ноги сами прирастали к доскам веранды и отказывались двигаться. В голове почему-то билась крайне странная мысль, что-то вроде «Если я туда сунусь, все уже не будет как прежде, все изменится навсегда». А я не хотела, чтобы что-то менялось. Я этих перемен уже ложкой наелась.
В итоге я просто пошла в дом, налила себе кофе и долго пялилась в кружку, пока он не остыл. Потом взяла тетрадь и начала записывать всё, что заметила с момента приезда. Мне казалось, если я это зафиксирую, то всё станет логичным, обычным и объяснимым. Не помогло.
День прошёл спокойно, не считая непроходящей внутренней тревоги. Я специально не выходила за пределы участка, не смотрела в сторону других домов, увлекшись уже привычной рутиной. Разобрала пару коробок с хламом, нашла пару старых фотографий — бабушка на огороде, я в каком-то дурацком сарафане, даже отец в молодости, грустный, как всегда.
А ночью снова пошел дождь. На этот раз физически я была к нему готова – успела заехать в строительный и залатать дыры в крыше. А вот морально… Я опять слышала эти шаги. Практически под своим окном. Но на этот раз почему-то решила, что притворяться спящей не стану, и смело подошла к окну. И намного менее смело слегка отодвинула плотную штору, чтобы посмотреть на того, кто тревожит мой покой.
Он стоял посреди двора с таким видом, будто так и надо. Фигура мужская, лица, увы, из-за дождя разобрать не вышло. Замотанный в какую-то рваную хламиду, босиком, без зонтика и даже без движения. Поливающий его дождь его, кажется не беспокоил совершенно. Он просто стоял и смотрел прямо на мое окно.
И вот тут мои храбрые нервы сдали. Я максимально тихо опустила штору, опустилась на пол у стены и просидела так до рассвета, пока первые лучи солнца не пробрались в комнату.
Утром следов не было. Ни босых, ни обутых, вообще никаких. Земля была размыта дождём, вчерашний одинокий след смыло с крыльца, и… это принесло мне странное чувство облегчения.
На третье утро я все-таки не выдержала. Бессонница, тревога, давящая тишина — оно всё копилось, как гной под кожей, и наконец-то прорвалось, требуя хоть каких-то действий, хоть каких-то объяснений происходящего.
Я стояла с кружной кофе, уже привычно глядя в окно на мертвую деревню, а взгляд сам невольно соскальзывал к старому погребу за сараем. Погреба в деревне были сделаны по старому образцу, то есть, это были такие ямы в земле, по типу землянки, прикрытые бетонным кольцом и запертые на люк. Спускаться туда я жутко не любила, там всегда было сыро, противно и темно, а за шиворот норовили свалиться пауки или даже черви, так что и порядок в той стороне наводить мне пока было не с руки.
А тут вот обратила внимание. Причем даже не на сам погреб, а на кое-что, чего раньше точно не было. На люке, прямо посередине, блестела непонятная табличка, металлическая, прикрученная двумя здоровенными болтами. Мое любопытство само принесло меня туда, а там… Меня даже током прошибло.
«Кудинова Н. Т.
1912 — 1996
Спокойного сна»
Имя моей бабки. Почему оно на табличке, прикрученной к погребу? И дата – такие оставляют на памятниках, а никак не на люке в погреб. Притом, что дата была неправильная, потому что я точно помнила, что бабушку похоронили в 2002. Я тогда в школе была, родители сами ездили на похороны. Ну, и похоронена она должна быть на кладбище, рядом с дедом и другими родственниками, а не в погребе за сараем.
Решиться было крайне непросто. Поймите меня правильно, я не то, чтобы трусиха, но реально осознаю свои возможности и действовать напролом как-то не привыкла. Если бы были другие варианты, хотя бы другие люди, ноги моей в том погребе не было бы! Но и выбор, в котором я просто бросаю все, забиваю на эту табличку и ухожу в дом пить чай, мне тоже почему-то не нравился до опротивевшего уже озноба в теле.
Я медленно подняла крышку люка, неприятно заскрипевшего прямо мне в нервы, и заглянула внутрь. Видимость, разумеется, была поганая – со своего места мне удалось рассмотреть только проржавевшую металлическую лестницу и кусок земляного пола. А вот запах… Плесень, пыль, затхлость – все это осталось на месте, но к этой какофонии добавилось еще кое-что. Разложение. Так пахнет то, что очень долго лежало забытым и постепенно разрушалось. Так пахнет мясо, забытое на долгие годы в пакете и превратившееся в невнятную жижу.
А вот привычных полок с закрутками не было. Я сбегала домой за фонариком и решилась – забралась внутрь почти по пояс и добавила погребу яркости. И лучше бы мне этого не делать. Потому что полок с закрутками не было, зато кое-что другое – было. Какие-то ниши, вырубленные в земле. Похожие на полки в поезде, только Уже, накрытые непонятными тряпками. Я не хотела знать, не хотела смотреть, но фонарь непроизвольно скользнул по этим нишам, пока лучик света не уперся в дальнюю «полку».
С этой полки, из груды истлевшей ткани, свисала… рука. Человеческая. Кости, обтянутые сухой пергаментной кожей так плотно, как перчатки. На безымянном пальце, том, что от него осталось, в свете фонаря блеснуло обручальное кольцо…
Я дернулась от ужаса, свалилась с лестницы лицом прямо в пол, свет метнулся от жуткой картины в сторону и мои глаза зацепились за странные черточки практически на уровне пола. Буквы, складывающиеся в слова. «Воды нет. Дышать больно. Не хочу возвращаться». А дальше вся стена в зарубках – палочках по семь в ряд, перечеркнутых широкими линиями. Кто-то явно пытался считать дни, которые складывались в недели.
Меня вынесло из погреба на одном адреналине, как пробку из бутылки шампанского. Трясущимися руками я захлопнула крышку люка, набросала сверху какого-то строительного мусора и упала прямо на крыльцо, обхватив голову руками. Меня душили слезы, но плакать почему-то не получалось, даже дышалось тяжело, с ощутимым трудом. А в черепе билось только «кто-то умирал там, внутри, кого-то запирали, как зверей». И, может, бабушка… не от старости ушла? А может и не только она…
До рассвета я так и не пошевелилась. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела перед собой, вряд ли даже понимая, куда вообще смотрю. Машинально отмечала, что на других погребах в поле моего зрения тоже висят таблички, но подходить и читать надписи на них меня как-то не тянуло. Дом скрипел, как старик, что давно хотел сказать правду, да всё не решался. Где-то за стеной, ближе к сараю, то ли мыши бегали, то ли… ну, пусть будут мыши. Я пыталась не думать, но это было как с зудом на спине — всё равно рука тянется почесать, даже если знаешь, что от этого станет только хуже.
А ближе к шести утра грунтовка знакомо зашуршала под чьими-то шинами. К воротам подъехал старенький УАЗик, из которого выбрался незнакомый небритый мужик лет шестидесяти на вид. Без стука, без вопросов этот мужик просто открыл калитку, зашел во двор и заговорил неприятным хриплым голосом человека, который редко использует речь для общения:
- Внучка Кудиновой?
Я кивнула. Язык будто приклеился к нёбу и совершенно не желал сотрудничать, как, впрочем, и остальное тело, больше 10 часов просидевшее без движения на ветру.
— Ясно, — кивнул он. — Я Павел, сосед её был. Дом мой за оврагом. Отец тебя не предупреждал, что сюда соваться не стоит?
Я отрицательно помотала головой. Мужик тяжело вздохнул и прикурил, достав из кармана потрепанной куртки пачку дешевых папирос.
- И ты, конечно, полезла…
— А вы… вы знали, что там? — я выдохнула, с трудом протолкнув воздух из легких, и сама не узнала свой голос.
Он ответил не сразу. Докурил, отслеживая направление моего взгляда, потом достал из кармана флягу и сделал глоток. Поморщился. Протянул флягу и мне.
- Пей. Смотреть на тебя больно.
Не знаю, почему, но я послушалась. Пойло у мужика оказалось вонючим и ядреным, продирающим до внутренностей, но после пары глотков действительно стало легче.
- Матери своей спасибо скажи – она мне позвонила, приглядеть попросила…
- Ага. Так что?.. – я не договорила, бросив затравленный взгляд в сторону погреба.
- А это, девочка, дело старое и страшное. Не к ночи будет рассказано. А… - он махнул рукой, садясь рядом со мной на крыльцо, - что уж теперь. Дрянь тут какая-то случилась. Вроде болезни. Народ помирать начал ни с того, ни с сего. Сначала кашель скручивал, потом жар поднимался такой, что кости паром исходили. Лечить их, конечно, пытались, и по-медицински, и еще какими-то таблетками, и народными средствами не брезговали, да только итог один - помирали люди. Мы этих, умерших, в погреба складывали, потому как ямы, как полагается, рыть-то и некому было. Кто помоложе да покрепче – те сразу уехали, остались вот старики да те, кому совсем уж идти некуда было.
Вот и складывали туда, где похолоднее. Думали сначала, кто выживет – остальных на кладбище отнесет. А вышло… Возвращаться они стали, покойники наши. Высохшие, страшные, как сама смерть. Скреблись там, в погребах, стучались, но, на наше счастье, хотя бы молча.
А бабка твоя… Она сама попросила, сама в погреб полезла, когда поняла, что тоже заболела. Тогда уже ясно было, что назад дороги нет, вылечиться от этой заразы никак нельзя, ну, и возвращаться никто не хотел. Запирали вот.
- А таблички? – почему-то шепотом спросила я.
- А это я уже потом прибил. Всем прибил. Чтобы другие знали, что занято уже. А бабка твоя еще полгода потом из погреба стучала. Все они стучали, пока мы люки не заварили. Тогда вроде как замерло все.
Я не знала, что сказать. Горло сжалось так, будто я проглотила собственное сердце.
— Но теперь… — он замолчал и уставился куда-то за мою спину. — Проржавело все, расклеилось… И снова началось.
Я обернулась.
Дверца сарая, которую я не трогала с момента приезда, была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на пару сантиметров. Но раньше она была закрыта, я точно помнила! Даже кирпичом подперла, чтобы на ветру не скрипело.
— Собирай вещи, поедешь со мной, - буркнул Павел. – Нельзя тебе тут оставаться. Никому нельзя.
Я снова молча отрицательно покачала головой. Он не понимал. Мне некуда было ехать.
- Эх… И что мне с тобой делать? Ладно. Может и не так все плохо. Так-то они людей не жрут вроде. Ты, главное, ночью из дома не выходи ни в коем случае, — добавил Павел, уже садясь обратно в УАЗик. — Может все же у меня поживешь? Нет? Ну как знаешь. Номер вот мой запиши, звони, если что. А я пока порасспрашиваю по людям, может чего придумаю. А то ведь зараза та до сих пор в воздухе ходит…
УАЗик поехал обратно. А я стояла на крыльце, как прибитая. В голове билась только одна мысль: бабушка стучала. Полгода. Стучала, пока не замолчала. А я живу рядом с этим. Сплю. Дышу.
Очередная ночь не принесла ни спокойствия, ни облегчения. Я должна была уехать. По всем законам жанра я прекрасно понимала, что впереди меня не ждет ровным счетом ничего хорошего. Но… Я не могла. Ну, то есть буквально – не могла. У меня не было денег, не было безопасного места, где я могла бы спрятаться от всего. Ничего не было на самом деле, кроме этого, вот разваливающегося дома в деревне ужасов и старенькой машины, которая в бушующую за окном грозу не смогла бы даже сдвинуться с места. А концепция благотворительности от чужих людей была мне максимально чужда. Хотя, вероятно, тогда я еще не до конца понимала масштаб проблемы.
Дождь за окном стучал с такой силой, что жалобно скрипели не только старые оконные рамы, но даже перекрытия в доме. Каждый раскат грома сотрясал землю, дом тяжело выдыхал, как человек, готовый закричать изо всех сил. Из оружия у меня был только фонарик, старенький нож и одеяло, в которое я закуталась с головой, чтобы не видеть и не слышать. И все равно видела. И слышала. Увы.
Посреди звуков бушующей стихии послышался скрежет. Сперва один, тихий, откуда-то с улицы. Потом еще, и еще, и еще… Каждый новый скрежет спазмом отдавался в черепной коробке. Не выдержав, я подкралась к окну и выглянула наружу.
А там билась в припадках стихия. Молнии били в поля, в холмы, в старую вышку у дороги — и в каждом следующем всполохе я видела фигуры. Они выходили из погребов, и шагали рвано, но уверенно, вперед. Ко мне. Собирались полукругом вокруг моего дома, и замирали неподвижно, вытянутые, высохшие, будто слепленные из воска и пергамента, укрытые рваными тряпками и кусками похоронных саванов. Они просто стояли – пока еще стояли – но я понимала, что спокойствие будет недолгим. Меня УЖЕ почуяли. Уже заметили.
Могла ли дверь удержать их? А окна? А стены дома? Почему-то ответ казался довольно очевидным и предсказуемым. Нет. То, что вело их, что поднимало мертвые тела из их могил, вряд ли остановили бы стены.
Последней медленно, как будто даже лениво, откинулась крышка люка в моем дворе. Бабушка. То, что от нее осталось. Она выползала медленнее других, высохшие ноги ее не слушались, но вскоре и ее тело уже стояло в ряду других, таких же. Если это был мой зомби-апокалипсис, то я бы хотела сменить режиссера…
Эта ночь длилась по моим ощущениям вечность. Я спряталась в дальней кладовке, где не было окон, подперла дверь старым стеллажом и просто скулила, тихо, так, чтобы те, кто обитал снаружи, меня не услышали. Они и не слышали. Или, что более вероятно, им просто не давали такой команды – слышать меня, нападать.
Под утро буря стихла, и послышались новые скрипы, теперь в обратном направлении. На рассвете – я не видела, но была уверена в этом – все обитатели погребов вернулись на свои места. Казалось, даже воздух очистился, и дышать стало значительно легче. Я вышла наружу и выглянула в окно, ожидаемо никого не увидев, как будто то, что происходило ночью, было просто дурным сном, страшным сном. Вот только земля вокруг дома оказалась изрыта следами, маленькими и большими, узкими, вытянутыми… Реальными.
Но мое внимание привлекло другое. Табличка на люке в бабушкин погреб почему-то оказалась запачкана. Или… Присмотревшись, я поняла, ЧТО это было. Под симпатичной гравировкой «Кудинова Н. Т. 1912—1996» чьим-то кривым прыгающим почерком оказалась вписана еще одна, будто процарапанная на металле ржавым гвоздем. «Кудинова И.П. 1986—2022». Мои инициалы.
Я не кричала. Я не срывалась в истерику и не пыталась вопить. Я просто молча покидала свои вещи в багажник машины и уехала. Вдруг стало как-то плевать, куда именно, пусть даже на вокзал, лишь бы не назад.
На последние копейки я сняла какой-то крошечный номер с одинокой кроватью в гостинице местного райцентра и постаралась убедить свой телефон наконец-то начать работать. Хотела позвонить Павлу и умолять его пустить меня в гости, потому что другого плана все равно не было. Так и валялась на кровати, снова и снова набирая номер и в отчаянии понимая, что гудков нет. Потом пошла в душ в надежде смыть с себя липкий ужас.
Но когда я вышла из душа, меня стало трясти. Сначала холод пробрался в пальцы. Потом в горле встал сухой комок. И внезапно меня скрутило приступом кашля.
Сухим. Выворачивающим.
В лёгких раздался треск, будто я вдохнула стекло.
«Это просто простуда. Это просто простуда. Это просто простуда», быстро повторяла я, кутаясь в местное одеяло и чувствуя, как от внутреннего жара меня начинает колотить мелкой дрожью.
Зазвонил телефон, на экране высветилось «Павел», но трубку я брать передумала. Мне очень не хотелось туда, в сырой и стылый погреб. К бабушке.
________________________________________________________
*Понравилась история? Смело поддерживайте автора лайком, подпиской и комментариями. Я открыта для диалога и с удовольствием выслушаю ваши идеи, мысли и пожелания.
*Поддержать меня и канал материально можно через кнопку «Поддержать» или напрямую: 2202 2032 1606 5799, сбербанк. Донат не является обязательным, но значительно ускоряет время выхода новых роликов и увеличивает их длительность😜