Маршрутом ГУЛАГа
Закрываю последний лист объёмной книги Е. Гинзбург «Крутой маршрут» (хроника времён культа личности). Перечитываю предисловие и эпилог. Вспоминаю пронзительную и честную прозу Шаламова. Мифотворчество Солженицина. И всё больше утверждаюсь в следующем.
Все книги о том времени — это личная трагедия каждого автора в отдельности. Окажись каждый из нас на их месте и наши биографические опусы звучали бы точно также, выстрадано с обязательным вопросом: «За что?!»
Я не зря привёл фамилии Шаламова и Солженицина, книга Гинзбург по содержанию, чувствам как раз где-то посередине. Тут и глубоко личное и проскальзывает что-то стороннее. Помните комедию когда два ангела, добрый и злой, сидят на плечах и нашёптывают в разные уши, вот. Читаешь «Крутой маршрут» и порой так и хочется заглянуть за страницу: и кто тебе тут нашёптывает, уважаемая Е. Гинзбург. Здесь я верю тебе — здесь ты, твоя страдающая плоть, а вот тут, прости, чужое, надуманное, подсказанное. Так Шаламов слушал одного ангела, Солженицин служил другому.
Я вообще не верю «миллионщикам». В любой сфере, будь то капиталисты или баснописцы. Только начни они: «Я честным трудом, через свой хребет...» - слушаю и не верю, ни в честность, ни в запредельное трудолюбие.
О миллионах отдельный разговор, и я не буду и не хочу, устал, доказывать обратное. Приводить цифры, взывать к разуму и логике.
Выводы свидетелей тех событий, в любом случае, пережитое, они не поднимаются выше увиденного. В тех условиях склонны к гипертрофированным выводам. Оно и понятно — человек страдает. В случае с женщиной нужно учитывать эмоциональность свойственное прекрасному полу. Гинзбург вряд ли спрашивала, миллионы, десятки миллионов это сколько в составах и вообще. Получается весь подвижной состав только и был занят на этапах. Ни великих строек тебе, ни военных грузов — одни зэки курсируют по стране.
Повторюсь, в каждом индивидуальном случае, когда ты в гуще событий, и происходящее представляется вселенского масштаба. Эффект кинокамеры. Вот статисты мелькают возле кинооператора, их много. Их реально много! Затем вышка поднимает кинооператора выше и что мы видим? Точно, с десяток людей носятся по кругу туда-сюда.
Так с миллионами Гинзбург вроде проясняется, не для либералов конечно. Либералы это особое восприятие: как хочу — так и вижу. Им бездоказательно. Им страстишки подавай, пресловутый адреналин. Ну да ладно.
Моя точка зрения такова. Страна была одна, но в ней одновременно происходили диаметрально разные события. В одном случае великие стройки, планов громадьё, искреннее вдохновение, общее устремление, трудовые и военные подвиги, вера; в другом личные трагедии.
Личные!
Гинзбург не замечает этой трагедии. Спокойно пишет в начале о привилегиях в партии. Как она мотается в вагонах повышенной комфортности между столицей и Казанью решая частные вопросы. Как дети советских чиновников делят сверстников на «линкольщиков», «бьюики» и «фордисты». Цинизм в чистом виде, и это дети, а значит... (Вот вам параллель с настоящими мажорами.) Как заносчиво и спесиво ведёт себя новая элита страны, их супруги, ближние. Тут автор правдива и не возмущена — так надо, положено. А как же провозглашённые равенство и братство. Где ваша коммунистическая совесть новоявленная госпожа Гинзбург. Да-да, госпожа. Прежние тоже стихами сорили, и оперы посещали и почитали себя избранными. И нагибали, и презирали.
Если бы обиженная госпожа Гинзбург писала непредвзято, максимально честно, тщательней изучила статистику, то выявила удивительную закономерность. Репрессированных в стране было около 10%. И элиты в стране обычно составляют те же 10%. Десять процентов тех, кто уверен, что остальные девяносто процентов должны, нет, — обязаны обслуживать их капризы и запросы. А запросы эти безмерны, как у Пушкинской старухи (наш классик проникновенно великолепен в этом наблюдении).
Вот главная причина репрессий. Вот прозорливость Сталина, понимание своего народа и природы человека вообще.
Репрессии — это следствие на причины. И закономерность всех революций. Не бывает прирождённых привилегированных классов и прирождённых угнетённых. Люди проявляют себя в той или иной ситуации сообразно врождённых и приобретённых качеств, этики, морали, нравственности. Революции только призывают к новому сознанию, к новому человеку, но не создают его одномоментно. В этом и заключаются будущие частные трагедии одного человека, как в случае с Гинзбург. Она не заметила как возомнила себя и ближайшее окружение новой «косточкой общества». Так положено, так надо.
Перевоспитание бывает жёстким и даже жестоким. Тут так же проявляется несовершенство природы человека. Исполнители и жертвы выходцы одной культуры. Сама авторша замечает это на страницах книги, когда приводит примеры подмены. Реабилитирован, обозлился на весь мир, но продолжает мнить о себе невесть что, и возвращается к старым поступкам. Неисправим. Не осознал.
Теперь по тексту. Читаю и понимаю, вот Гинзбург искренна, как на исповеди, а вот кто-то водит её рукой, фразы притянуты, нашёптаны в уши, слова из «либерального» лексикона. А это, ну простите, никуда не годится. Ломаются коммунисты, вшивеют вчерашние активисты, становятся сексотами комсомольские вожаки, случаи и понятны и возмущают. Но это, повторюсь, люди. И вдруг появляются ангелоподобные девчата с западной Украины, откуда-то из прикарпатья, весёлые задорные, ни разу не обозлённые несправедливой расправой, и тиранией, и наводят порядок в бараках, и трудятся на совесть. Только один день просят оставить им для отдыха, воскресенье. Как так?! «А мы в бога верим и всегда по совести поступаем». И ведь досель грубое кровожадное начальство пошло им навстречу. Честно, у меня слёзы навернулись умиления. Я сам домыслил картину, девчатам сплёл венки из северных полевых цветов и приоделись в украинские «вышиванки». И где тут ГУЛАГ? Оказывается, веди себя как эти распрекрасные девчата с блаженной западной Украины и всё. Можно шутить не будь личных трагедий. Этот эпизод, почему-то думается так, написан Гинзбург когда она некоторое время жила неподалёку от Львова.
Но вернусь к причинам репрессий. Не знаю заметила сама Гинзбург метаморфозы приключившиеся с ней самой. В одном месте она созналась, точнее в двух. Первый раз в главе «Меа кульпа». Мол, грешна но... В этом «но...» вся Гинзбург. Второй случай когда автор признаётся: я стала понимать тяжёлый крестьянский труд. Во как, однако иногда полезно вылазить за пределы интеллигенции для понимания своего народа. Его бед и радостей.
И автор — женщина — ну никак не могла обойтись без фотографий. Природа, и прощается. Но я стал вглядываться в лицо главной героини повествования. (Всё-таки польза в сэлфи имеется, некоторая.) Вначале маска самолюбования, неприступность. Потом последовательно: тревога, испуг, усталость и отверженность, отрешённость и вдруг теплота, человечность.
Так что такое ГУЛАГ? Ад или Чистилище? Как для себя определила случившиеся с ней Е. Гинзбург? Смирилась или затаилась? Книга не даёт тут ответа. Простая констатация факта, так было — так сейчас.
Мой вывод неутешен: революциям быть. Причины революций не искоренены в природе самого человека. Вот зарождается новая элита, гордыня, спесь, чванство, безудержная алчность, презрение к ближнему, признание неравенства как некоего закона мироздания. И будут новые горестные страницы чьей-то личной истории. Эх, люди, люди.