На востоке пропал развед.взвод. шёл по старой охотничьей тропе, сопровождал нашего капитана. Связь оборвалась две недели назад. Твое задание — выяснить, что произошло, вернуть уцелевшие документы и, при возможности, людей».
На столе лежала тонкая папка, обложка помечена маркировкой «особо секретно». Внутри — один пожелтевший дореволюционный топографический лист. На нём, среди бескрайних белых пятен, крошечная, едва заметная надпись: «колдун». Ни одного современного атласа деревню не знало. Командование местной оперативной группы уверяло, что в царские времена про неё шёпотом говорили как про место запретное, вокруг брехня о каких-то голосах, — бросил генерал, — но людям не место в суевериях».
«Разберитесь». Через двое суток я уже летел на военном транспорте до Усть-Илимска, потом пересел в дребезжащий грузовой поезд, а дальше пришлось довериться старому полковнику-связисту, который держал заброшенный аэродром в Туруханске. Он выделил мне усталый «ПО-2» с лыжным шасси и пилота-курсанта академии. Парень от мороза едва не слипался с приборной доской, но руки держали штурвал крепко. Перегоночные часы тянулись как вечность, пока под нами плыла однотонная белая пустыня.
На конечной точке маршрута нас ждала деревянная заимка, зимник управления Сиблага. Туда же был стянут мой отряд: лейтенант Ирина , криптограф и лингвист, худенькая на вид, но в голосе сталь; ефрейтор Михаил , двадцатилетний уральский парень, знающий местные поверья лучше любого краеведа; и ещё трое бойцов охраны. Последние, признаюсь, не особо запомнились — лишь лица, вырезанные морозом.
Она вручила мне папку с дубликатом радиограмм капитана . Последняя передача полугодичной давности: «Вижу огни у северного склона, слышу чужую речь, продолжу наблюдение». Затем — тишина.
Первое странное происшествие случилось на третьи сутки. Мы стояли лагерем у замёрзшей речушки, чей тёмный лёд трещал, словно стонущий позвоночник. В караульной смене был Савчук. Под утро он вбежал в палатку и сиплым шёпотом прошептал: «Товарищ майор, они зовут». Глаза парня были расширены, губы потрескались кровью, он держал ладони на ушах.
«Кто зовёт?» — спросил я, поднимая голову.
«Голоса, будто дети, — они смеялись, а потом запели старинное: „Отче наш“, только слова перевёрнуты». Я вышел наружу. Лиственный лес вокруг поляны был пуст. Свет моей керосиновой лампы отбрасывал на снег измятые тени стволов. Хлопья инея мерцали как горстки битого стекла. Снег сухо хрустел, но никаких голосов. Всё молчало. Я приказал усилить охрану, однако уже тогда почувствовал зыбкую ртутную тревогу, затёкшую в суставы.
На пятый день пути нас встретила безлунная ночь. Ориентиры терялись, только холодная полярная звезда, застывшая игла, держала курс на север. Рукоять и гарда моего финского ножа были обледеневшими, когда я вглядывался вперёд. Где-то здесь, на старых картах, отмечена дорога к Улаган-колдуну. Савчук нарисовал палкой на снегу контуры старого шаманского символа — двойная замкнутая спираль. «Это знак тропы мёртвых», — пояснил он. По легенде, идёшь вперёд, а возвращается только тень.
Ирину этот текст заставил помрачнеть. «Это не жанр православия», — сказала она, поднеся ледяные пальцы к письменам. «Это молитва заключения в старых языческих сектах, так закрывали больных или призраков». Мы смахнули налёт, подчиняясь шестому чувству: лучше знать врага. Но под слоем льда оказались искажённые лики святых: глаза выколоты, рты выпилены ножом. Между ними узором шли латинские и кириллические буквы, сплетённые в неразборчивую строчку. Павлова присела, стряхнула снег с блокнота и записала последовательность: «Филиус Тенебрарум Винсит».
Дальше путь лёг в еловый коридор. Деревья изгибались так тесно, будто притягивались друг к другу. Снег здесь был не белый, а сероватый, словно в нём прогорели костры. И тут повеяло запахом дыма. Мы ускорились. Между пиками стволов вспыхнуло тусклое оранжево-красное мерцание, казалось, будто кто-то держит фонарь, заслонив ладонями огонь. Но чем ближе мы подходили, тем слабее становился свет, пока, наконец, огни не погасли полностью и лес снова не погрузился в пепельную темноту.
На рассвете мы вышли к первому дому у Лаган-колдуна. Бревенчатая изба, обхваченная инеем, словно крошечный мавзолей среди сугробов. Окна выбиты, россыпь стекла запорошена снегом. Дверь висит на одной петле. Внутри — тишина. Мы рассредоточились, проверяя дом за домом. Посёлок казался замороженным в момент эвакуации: половики свёрнуты у порогов, по лавкам — чашки с засохшей коркой хлеба. В холоде всё сохранилось почти идеально, даже личные вещи: рукавицы, детские игрушки, будто хозяева вот-вот вернутся. Но человеческих следов нет — ни свежих, ни старых, ни звериных.
Возле центральной площади, под слоем снега, обнаружили ржавое церковное колоколицо. Оно лежало на боку, сорванное из-под купола. Краска и роспись давно облупились. На бронзе отпечатались символы в форме перекрещённых змей. Лёгший в морозе металл казался немым, но когда я коснулся ладонью, в груди зазвенело едва слышно, на грани слуха. Ноты были, будто кто-то протянул вибрирующий нерв. Я отдёрнул руку, а подростковый страх, которого не испытывал с детства, отозвался во рту вкусом железа.
Дневник мы нашли в доме, где трещины на стене образовывали рисунок, напоминающий карту молний. Маленькая офицерская записная книжка прилипла к полу ледяным сиропом крови. На обложку сползли обледеневшие комки плоти. Я сорвал перчатку, чтобы перевернуть страницу, когда Ирина остановила: «Осторожно, здесь кровь свежей давности, не обмёрзла до конца». Так и было. Вокруг нас воздух казался холоднее смерти, а эти бурые капли держались полужидкими, стекали тягучими жгутиками, будто их пролили вчера.
Дальше строки становились рванее, чернила наплывали. «Надо сжечь эти стены, голоса поют над куполом богородичная песнь наоборот. Мы забили окна гвоздями, но они скребут все под полом. Если б не вера в партию, я бы посидел». Последняя запись: «Он стоит снаружи, всё время смотри. Он улыбается. Не открывайте дверь».
Мы искали фамилию Семёнов по спискам пропавших, но в донесениях значилось лишь «безвестие». Его тела мы так и не обнаружили.
Первая ночь в заброшенной деревне прошла под двойным ветром. Мы разместились в здании бывшей лавки. Толстые брёвна давали хотя бы иллюзию защиты. В центре комнаты вырубили яму в земляном полу, развели огонь, дым выводили через старый чердак. Треск поленьев звучал слишком громко, словно звуки не желали покидать дом. Мир за стенами громадный, но куда-то исчез. Часы скупо отсчитывали минуты. Четыре бойца у костра читали газету «Правда», найденную на складе. Слова устанавливали логику, бумага обугливалась от искор, но они читали лишь бы заполнить тишину.
Павлова сидела у окна, разбирала символы, что мы ранее переписали со столба, пыталась записать в тетрадь переборы возможных расшифровок. Свет керосиновой лампы выцветал на её лице, делая скулы похожими на грани льда. Савчук дремал. Я велел ему отдыхать, завтра нужно будет обследовать церковный подвал. Парень лёг на сбитые шкуры, натянув ушанку до носа.
Около полуночи шорохи под полом вынудили меня отложить грязный бинокль, которым я через выбитое окно следил за центральной площадью. Дощатые настилы под Савчуком задрожали. Парень рывком сел, его зрачки расширились. «Опять слышу их», — прошептал он. «Они зовут, товарищ майор, говорят моё имя». Я дал знак Павловой глушить лампу. Огни погасли, за окнами мгновенно стало светлее. Лунный свет сочился, стирая края черноты. Сквозь щели в полу пробивалось что-то похожее на пар, лёд под досками шёл узорчатой коркой. И вдруг из глубины донёсся тихий гулкий звук, то ли стук костяшек, то ли хруст ветхой кости. Мы подняли доски, но увидели лишь слой промёрзшей земли, ни пустот, ни лазов.
Я дал команду закрыть настил. Оставалось ждать рассвета. Он не принёс облегчение. Днём ветер утих, но тишина лишь пугала. Снежная пыль медленно кружилась, будто весь посёлок плавал под водой. Мы осматривали колодцы, чердаки, тоннели. Рядом с церковью, под фундаментом храма, Павлова нашла широкую кирпичную шахту, уходящую вниз под углом. На стенах те же молитвы и заклятия, но нанесённые кровью, высохшей ржавой корой. Кирпичи вокруг были тёплыми на ощупь, несмотря на мороз, ладони обваривало огнём. Там, внизу, слышалось ленивое пускание пузырей, словно болотная жижа сопела в полудрёме.
Мы вернулись к лагерь, чтобы подготовить фонари с магнием. Ирина тем временем продолжала дешифровку. Она считала, что символы указывают на определённую последовательность звуков, своего рода запорную формулу. В её блокноте уже выстраивались фразы, от которых морозило по коже: «Да пребудет такого ми ужас, да не услышит никто зов его». Только всё в инверсии, как отпечаток через стекло.
Я вскочил, Ирина проснулась, схватила револьвер. Втроём мы рванули к выходу и увидели опустелый караульный пост, дверь была открыта настежь. Метели не было, снег лежал ровно, лишь цепочка следов, одиночных, очень лёгких, будто их оставил ребёнок, тянулась к колодцу. У края чёрная дыра люка сточной шахты, вокруг ни одного третьего отпечатка. Савчук исчез так, что никто не заметил. Казалось, следы не в притык к земле, а парят в невесомости.
Мы спустились в шахту, пахла она влажным перегноем и тёплой железой. Капли, падая с потолка, звенели, как нервные нотки. Фонарики гуляли по стенах, высвечивая пучки плесени. Внизу тоннель раздваивался. Я разделил группу: двое бойцов слева, мы с Павловой направо. С каждым метром воздух становился горячее, плотный, ожерелый. Здесь никто не должен был дышать, летом не то что зимой.
Вскоре на стенах появился липкий конденсат, исходящий розовым паром. Мы нашли Мишу глубже, чем ожидали. Он стоял на коленях посреди круглой каменной камеры, вокруг выложен низкий бортик из черепков старых лампадок. На полу старорусские буквы, выкрашенные чем-то чёрным, зеркально вывернутые, как в дневнике Семёнова. Строчки превращались в кольцо, внутри которого Савчук опустил голову. Его тело покачивалось, будто ветер гнал невидимую волну. Глаза распущены тёмными струйками, кровь застывшая, частично образовала узор слёз. Он шептал: «Мы подошли ближе». Разборчиво: «Да помилуй нас Господи и сотвори». Только слова шли обратным порядком, начавшись с аминь и уходя к началу.
Я коснулся его плеча. Савчук вздрогнул, но взгляд остался пуст, зрачки расползлись, склёпаны с густками, пульс был, однако едва ощутим. Он ни на что не реагировал, только продолжал шёпот. Павлова достала армейский платок, медленно вытерла кровь с его век. На месте белков — слепая красная пелина.
Я поднял голову, на своде над нами рядами висели факелы, давно погашенные, но стены сияли оранжевым от отражённого света наших ламп. И в этих отцветах виделись силуэты: люди без лиц, рты вытянуты в немой крик. Сорвавшись, я хотел поднять Мишу и утащить к выходу, но стены завыли, по ним пробежала рябь, словно кто-то положил руку на мембрану. Звук был одновременно низким и пронзительным, древним.
Фонари вспыхнули, лампы треснули, стекло посыпалось, мир на мгновение озарился багровым и погас. Мы остались во тьме, только на губах теплился горький привкус магния.
«Если он дочитает до начала, — сказала она, — заклятие завершится, оно откроет что-то, я не знаю». Я впервые за много лет ощутил настоящий ужас, не за себя, а за то, что мы привезли с собой, невидимую трещину в мир. Сейчас эта трещина дышит через горло молодого солдата, и никак не заткнуть.
Наши рации молчали, ещё вчера они принимали слабый код Морзе штабного узла, теперь из трубки лился ровный шипящий тон. Антенна цела, батареи новые, но эфир будто заперт в стеклянную банку.
В полдень небо окрасилось приглушённым медным светом, словно солнце уже садилось, хотя до заката далеко. Тени от домов поползли в обратную сторону. Мы с Павловой обменялись взглядами, ни один не решился сказать вслух. Мир начал выворачиваться, следуя тем же зеркальным законам, что и проклятые молитвы.
Савчук клонится, губы вздрагивают, он произносит финальное «иже еси». Ещё немного, и цепь замкнётся. Я сжимаю револьвер, рукам не холодно, хотя металл инеем покрылся. В ушах звенит невидимый колокол, тот самый, который лежит на площади, теперь его звон внутри черепа.
Павлова подаёт мне упругую связку спичек от сигнального патрона. «Майор, если придётся, не дайте ему договорить». У меня дрожит дыхание, но я киваю, приказ ясен. Но в этот момент из-за церкви раздался сухой выстрел, один, второй, наши караульные.
Мы выбежали наружу, площадь казалась тонуть в густом дыму, сквозь него едва угадывался силуэт фигуры, человек в длинном балахоне, капюшон тянулся, будто шит из тумана, лицо не видно, чёрное пятно. Караульный лупил по нему из ППД, трасеры пронзали дым как огненные иглы, но фигура стояла, только рука её чуть поднялась, плавно. Солдат охнул, упал навзничь, оружие отлетело.
«Назад!» Я крикнул, но голос прозвучал глухо. Фигура повернулась ко мне, мне показалось, будто дыра капюшона стала шире и внутри бесконечная чёрная воронка. Оттуда по воздуху пошла трещина, как молния, только тёмная, она прорезала пространство, воздух заверещал. Павлова схватила меня за рукав. «Он идёт за словами, ему нужен голос, чтобы закончить чтение». Мы рванули обратно в лавку, но там Миши нет, на столе распустившийся комок одежды.
Пол двери, стены, никто не видел, как он вышел, следы его ног зеркально изогнуты, расходились по комнате и тянулись к открытому окну, из которого только что било морозное солнце, теперь за окном стоял тот же тёмный сумрак. Шаги были как картонные дырки в воздухе, сердце сжалось, мы опоздали.
Я скомандовал бойцам огневую завесу, сам бросился к центру, к наполовину занесённому снегом куполу. Капюшонная медленно скользила вокруг, будто капля тьмы, обволакивая дома. Из-под балахона капали чёрные слюни, пар вырывался клочьями. Внутри слюны, как мне мерещилось, мелькали человеческие лица.
Я ухватился за остывший металл колокола, но он был давным-давно сорван и превышал мои силы. Тогда я сорвал чехол с противотанковой гранаты, привязал к сердечнику, выдрал шплинт, секунда, две, я столкнул гранату в колокольный зев и покатил его к шахте, где исчез караульный. Взрыв ощерился глухим бум, волна ударила, снег, воздух взвыл, долетел протяжный виск, дёрнула капюшон, как будто ей в сердце всадили нож, дымовые щупальца потянулись к небу, изрыгая тьму и рой тихих плачущих голосов, но она не исчезла, лишь отступила, слившись с тенями у входа в церковь.
Там, в проёме, я увидел фигуру Савчука, он стоял спиной к нам, руки раскинуты, слова ещё звучали, хотя рот был открыт беззвучно. Павлова, покрытая инеем, подняла наган, её губы дрожали, на ресницах кристаллы льда, она ждала моего приказа стрелять в подчинённого. Я не дал, вместо этого подошёл ближе и внезапно понял, что он уже не слышит, на месте его ушей льдинки, вены на шее как сети, наполнились густой чёрной кровью.
Тогда я поднял собственный револьвер, мир вокруг качнулся, блики стали красными, как отпечатанные на негативе. Я взвёл курок, но промедлил. В этот миг за моей спиной треснул воздух, ещё четыре фигуры, такие же капюшонные, вышли из углов площади, прямо из стен, дудмы, под кожей каждого угадывалось человеческое скелетное очертание, но лица разорваны пустотой.
Ситуация обрела безнадёжность. Я опустил ствол, внутри всё замерло, и вдруг я услышал голос, тонкий женский, как далёкое эхо. «Алексей». Павлова стояла позади, и звук исходил явно не от неё, рот у нее сжат, глаза метались. Голос вторично прозвучал: «Алексей». Я узнал тембр, звук из моего детства, мамина нежная колыбельная, но она умерла задолго до революции.
Мир рассыпался, перепутались времена, и именно тогда я понял, что играет нашим сознанием, вывернув жизнь. Оружие здесь не свинец и не огонь, оружие слово. Нам нужно перехватить ритуал, произнести его по-нашему, завершить цепь в правильную сторону, скрепить зеркала.
Я схватил Ирину, потащил обратно в лавку, её тетрадь, вот ключ. Мы сели на полу, диапазон звуков за стенами рос до крики, будто тысячи глоток пытаются сказать первое и последнее слово одновременно. Сквозь треск и вой я говорил Ирине: «Нужно перевернуть молитву снова, перечитать вперёд, но точно без ошибки». Она бледнела, но поняла.
Мы соединяли строчки, искали начало, которое Савчук читал концом. Снаружи посёлок стонал, стены плакали кровью, окна сочились чёрной водой, звук шагов, ровными ударами сердца, приближался, капюшонные шли. Мы писали, чертили, выворачивали инверсии, пока пальцы не вспухли, но текст сложился: «Отче наш иже еси на небесех». Нужно было сказать: «Вслух на древнерусском, полностью». Я вырвал страницу и выскочил на улицу, стоя по пояс в снегу, поднял лист к серому небу, где светило медное солнце, и начал читать.
Вдалеке, где стояла церковь, теперь зиял пустой фундамент, словно здания вырвались корнями. От капюшонных существ не осталось следа. Я поднялся, ветер был холодным, но нормальным. Мы ещё не знали, что именно произошло и почему молитва сработала, но знали, что ночь окончена, а приказ расследовать исчезновение ветеранов выполнен не до конца.
Капитан Малинов всё ещё отсутствует, но это уже другая дорога, а пока мы должны укрыть раненых, восстановить связь, и если позволит небесное провидение, передать в Москву: миссия продолжается, объект иной природы обнаружен, требуется подкрепление. Только на этот раз я бы попросил прислать не оружие, а священника, и быть может, пару хороших колоколов.
Так закончился наш первый день в Улаган-колдуне. Я чувствую, тишина этой деревни лишь притворяется, под снегом всё ещё дрожит чёрная мембрана, а в ночи ждёт тот, кто украл лица. Я напишу рапорт, но не уверен, осмелится ли кто-нибудь его прочесть, ведь здесь, в сердце зимней тайги, даже слова — оружие против слов, и если сделать шаг в тёмный коридор, эхо способно забрать твою тень навсегда.
Я не успел записать всё, что произошло в тот странный рассвет, руки дрожали, а карандаш ломался под давлением собственного ужаса. Мы пережили нечто, что не имело названия в учебниках по атеизму, и всё-таки остались живы, но лишь в тот миг, когда первый луч бледного полярного солнца коснулся снега, я ощутил, что кошмар не кончился, он лишь сделал паузу, чтобы набрать больше тьмы в лёгкие.
Мы перенесли Савчука в полуобрушенный амбар, ему удалось открыть глаза, но вместо зрачков виднелись мутные рубиновые пятна, дышал он редко, как будто каждая новая доля воздуха — это гвоздь, который нужно вколотить в грудь, и всё же он жил, а это значило, что цепь ритуала, возможно, мы оборвали.
Однако вокруг деревни стояла тишина, похожая на внимательное ожидание, как зверь, который притаился, чтобы сделать рывок. Я чувствовал этот взгляд над затылком. Мы собрались у остатка костра, пламя иссекало чернеющими головнями, хотя я лично подбрасывал сухие доски.
Павлова быстро написала донесение, рация по-прежнему шипела одиночным гулом, как будто эфир превратился в неподвижное болото. Я постучал кулаком по металлическому корпусу, выкрикнул позывные на разных частотах, ноль результата. Тогда я понял, пока мы на этой земле, ни один протокол связи не спасёт.
Нужно было решать, оставаться ли и рыть глубже, или бросить всё и прорываться к основному лагерю гулага, в трёх днях пути. Но стоило сказать слово «отступление», как повисла мёртвая пауза. Каждый из нас понимал, шаг назад может приблизить то, что спрятано под льдом. Это словно цепь, отступишь, и она натянется, затянет петлю.
Я почувствовал, как что-то холодное скользит под ребрами, будто пророчества писали про нас. Но важнее было другое, на обороте свитка, углём нацарапаны координаты, простая сетка, древняя, но точная. Мы совместились с нашими картами, точка лежала в самом центре деревни, под церковным фундаментом, где теперь зияла пробоина после взрыва.
Подрыв снял первый слой, но под ним скрывалось ещё нечто. Я вызвал двух бойцов, взяли сапёрные лопатки, верёвку, керосиновые лампы и спустились в зияющую рану. Воздух там был тёплым, тяжёлым, отдавал серой и влажной ржавчиной. Пройдя два пролёта, мы наткнулись на каменную плиту размером с дверной проём, на ней барельеф, человек в длинном облачении, в правой руке жезл с раздвоенным наконечником, в левой он прижимал к груди что-то похожее на голову.
Над ним полукругом выгравированы слова: «Слепой жрец не умирает, он слушает молчание века». Павлова признала стиль XV века, эпоху Ивана Грозного, речь могла идти о еретиках глухого края, которых миссионеры называли колдунами северной бездны.
Значит, вся деревня — крышка над его гробницей. Мы пытались сдвинуть плиту ломами, камень не поддавался, будто сросся с породой. Тогда я решил нагреть металл, развели паяльное пламя, но пока резак шипел, камень выделил испарину, влага стекала тёмными ручьями, а пол начал всасывать жидкость как губка.
Один боец упал лицом в лужу, кожа мгновенно покрылась серым налетом, словно приняла столетнюю плесень. Мы дёрнули его варёшки, за считанные секунды почернели на поверхности.
К вечеру поднялся ветер, деревья вокруг деревни гудели, будто полая органная труба. Вдруг раздался треск, охранник рубил дерево, но вместо древесины из ствола фонтаном брызнула густая багровая жидкость, жидкость, дымясь на морозе, пахла разложением, огонь не брался, она лишь темнела, будто свёртывалась.
С этого момента идея сжечь всё к чертям поселилась в моей голове. На следующий день я приказал обложить дома дровами, вылить керосин. Ночь выдалась безлунной, в 3 часа я поднёс факел к стене первого дома, пламя взметнулось, но тут же утонуло, оставив лишь обугленный след.
Смесь бензина и смолы дала тоже, огонь тушился, дыша зелёным дымом, казалось, дома впитывают жар как воду. Внезапно крик, мы рванули к церкви, там Ирина стояла на ступенях, лицо белея снега, в руках пергамент, тот самый цветок, она читала его чужим грудным голосом, слова обрывались эхом.
Радиостанция вспыхнула электрическим шорохом, стрелка прибора зашкаливала, часы прыгали взад-вперед. Я бросился к ней, схватил за запястье, кожа ледяная, она выкрикивала: «Несть гласа в мире, да будет слышен мой». С каждым слогом воздух сжимался, будто тянули вакуумным мешком, пальцы её срослись с пергаментом.
И тут вспыхнули прожекторы, перед церковью появился капитан Малинов, лицо его стало маской, глаза угольно-янтарные, он ступал не касаясь снега. «Я принёс весть от колдуна», — заговорил он металлическим голосом.
Я дал очередь из ППШ, пули выбили чёрную пыль вместо крови, Малинов расхохотался, щёлкнул пальцами, и снег поднялся тучей, показывая траншеи, горящие города, обезглавленные статуи, паша завыл, бросил автомат и исчез в метели.
Слова терялись, ветер превращал их в шёпот, Ирина сорвалась со ступеней, чтобы идти к нему, я дёрнул её, плеснул спирт в лицо, на миг сознание вернулось, но улица вокруг менялась, свежие крыши до революционной деревни превращались в разбитые окопы войны.
Мы попали в временную петлю, а Малинов говорил о цикле, каждое повторение — новая партия, вихрь усиливался, из деревьев хлестала кровь, из неба падал пепел. Я бросился к сараю за взрывчаткой, но улица сменила обличчье, теперь она вымощена новыми досками, люди безгласны, Малинов стоял под дырой в небе, откуда доносился гул тысяч станков.
Я рванул чеку, но гранату удержал, взрыв лишь накормит бездну, бросил в сугроб, заглушив вихрь, свиток вырвался, поднялся в воздух, я схватил дымящийся пергамент, текст — печать, нужно прочесть его правильно.
Я развернул свиток и начал читать в прямом порядке, слог лёг тяжёлым звеном, земля толкнулась, вихрь ослаб, Малинов заорал: «Замолчи», но слова лились, «я читал про молчание и оковы, да будет вечен глаз тишины», — закричал лес, хрустнул, дыра в небе съёжилась, Малинов вздирал кожу, из-за рта вырывался дым, он отступил, пустота глотала его форму.
Мы думали, что победили, но время сделало новый оборот, церковь восстановилась, радио ожило шёпотами, колокол снова лежал на площади, я увидел себя в окне другого дома, мой двойник, петля смеялась, появился Малинов, измученный, я видел цикл шесть раз, каждый раз колдун берёт одного и отпускает другого.
Теперь очередь за вами, оружие исчезло, затвор щёлкнул пусто, я понял, при новом повторе оружие стирается, мы остались с голыми руками. Дверь распахнулась, девочка в платье шептала: «Беги!» За её спиной вытянулась тень жреца с колоколом без языка, гул разбил мысли.
Я вспомнил колокол, внутри чистый детский звон церкви утамбова- кричал этот звон, и колокол жреца треснул, рассыпался прахом. Новая пауза, мы решили идти к каменной плите под церковью, Малинов дал флягу со святой водой.
Мы вскрыли плиту, лестница в бездну, «назови имя» — горели буквы в зале, саркофаг, жрец лежал, рот зашит медью, «отдай имя» — шептал он беззвучно, Савчук хотел, я запретил, плеснул воду, смола зашипела, «отдам войну» — предлагал он, мы отказались, я ударил прикладом, выкрикнул своё имя, сотни черепов эхом повторили, маска жреца раскололась, свет залил зал.
Мы вырвались на поверхность, но деревня вновь переродилась, петля сжалась, я очутился в кабинете Абакумова, папка в руках, цикл заново, но я уже помнил голос колокола и решил не сдаваться.
Я шёл по коридоре Лубянки, где пахло смолой и инеем, приёмная пуста, чашки тёплые, открыл дверь, генерал смотрит на красный телефон, стрелки часов кружатся как вентилятор, «майор, пора» — говорит он, протягивает папку и мою окровавленную книжку, «я беру» — губы не могут протестовать.
Цикл держит в коридоре, Ирина свежая, Савчук с белоснежным бинтом, мы снова летим, но гроза молчит, громом молнии вырезают капюшоны в небе, сели посреди тайги, я собираюсь идти один, но лагерь охватывают снежные призраки, вещи плавятся как воск, строится деревянная изгородь со спиралью.
Двое суток гоняем собак, небо горит зарёй, на хуторе старый радиопередатчик, Воронин, цикл зафиксирован, найдите зеркало без отражения, лес сам строит ловушку, в деревне дома накрыты ужином, под полом бьётся сердце, я оставлю порох под площадь, связав с чистотой безумия в алтаре, зеркало рядом, Малинов с немецкой гармошкой, он играет марш, зеркало поёт, Савчук кидается и исчезает во рту, зеркало.
Я выстреливаю сигнальной ракетой, стекло всасывает пламя, жрец проявляется, мы поём, колокольное стекло трескает, радио подрывает заряд, церковь рушится, но зеркало улетает, осколки показывают Берлин, ракеты будущего и пустую землю, надпись на стене, цикл Иксплегин, колокол ключ.
Вечером странник-священник Тихон благословляет, утром его басы и следы ведут к стене снега, где биение сердца деревни, мы клянёмся сломать цикл, 3 дня до горы, снег звенит, волки бегут задом наперед, санные полозья тянут люди, ряса в клетке, Савчук, следуем в пещере, гигантское зеркало, кольцо камней, жрец вливает кровь деревьев, мы атакуем, мина под зеркалом, лавина, я падаю, зеркало висит над бездной, жрец становится огромным, имя мира моё, Савчук обматывает гранаты, бросается, взрыв, зеркало трескает, склон рушится.
Очнулся, горы нет, лес тих, ни зеркала, ни Савчука, Ирина жива, звон, ледяная стекляшка, вижу отражение мира без жреца, петля кажется разорвана, мы идём назад, лесозаготовители подбирают нас, у них июнь сорок второго, я держу стекляшку, порой в ней вспыхивает другой мир, пока тень жреца не возвращается.
Мы шли на запад, долгие недели, теряя в пути людей, собак, кровоточа воспоминаниями, которые нельзя было залечить йодом. Сначала мне казалось, что безумие отступило вместе с тенью жреца, но тишина тайги слишком часто напоминала дыхание подземного змея.
По ночам выпадал иней, и на его поверхности проступали узоры, точно те же спирали, что мы видели на проклятых дверях деревни. Я стирал их перчаткой, однако к утру они появлялись снова.
По вечерам мы разводили костры, но языки пламени временами изгибались назад, облизав угли и шептали непостижимые слоги, будто вспоминали чужую молитву.
Ирина громко плакала, упав на колени, я же стоял как каменный и считал секунды, пытаясь понять, кончилась ли петля, или лишь приготовилась сожрать новую душу.Когда нас подобрали лесорубы, мы казались им безумцами, заросшие, с потухшими глазами, без документов, без формы, но зудящий приказ вернуться и доложить гнал нас вперёд, сильнее дизельного трактора, что тащил брёвна к Енисею.
Меня зовут Алексей Воронин, и если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти страницы, прошу помнить, я писал их не для славы и не для оправдания, я просто пытаюсь удержать хоть какую-то нить здравого смысла после того, как мы вырвались из Улаган-колдуна, а мир вокруг всё равно остался расколотым, будто зеркало, в котором навеки застыл чужой облик.
Петля разомкнута, но если услышите дальний гулкий звон, знаете, он ищет новое имя, и тогда, взяв дорогу через снег, помните, имя — это ключ, а колокол — сердце, берегите оба.
#УлаганКолдун #МистикаИРеальность #ТайныСибири #ЦиклыВремени #ЗеркалаИТени #ОборотниВойны #ЭхоПрошлого #ЛедяныеКошмары #ДревниеРитуалы #ПетляСудьбы #ТочкаРазрыва #КолоколТишины #ЗабытыеБоги #СнежныеПризраки #АрхивыЗабвения #ГраницаРеальности.#ТайныНКВД #СилаСлов#ЭфирныеВирусы #СветИТьма