Сегодня, когда роботы уже вовсю бороздят марсианские пейзажи, а пилотируемый полёт туда — лишь вопрос времени (и бюджета), трудно поверить, что когда-то Марс был почти сказкой. Без ракет и спутников астрономам XIX века оставалось одно: фантазировать, глядя в тусклый круг в окуляре.
Особенно захватывающей была вторая половина XIX века — эра, когда Марс вроде бы начинал раскрывать свои секреты, но не слишком охотно. Инструменты становились лучше, знаний — больше, а вот с вопросом «жизнь есть?» всё оставалось на уровне «а вдруг?».
С новыми телескопами и полиграфией учёные стали рисовать первые карты Марса, с морями, горами и загадочными объектами — вдруг это следы разумной жизни? Вот только, поскольку планета всё ещё была размытым пятном, карты отличались друг от друга, мягко говоря, кардинально.
Именно тогда один неординарный учёный решил совместить науку с воображением — и заглянуть в чужой мир, не выходя из своего кабинета.
Камилла Фламмарион
Одним из тех, кто всерьёз размышлял о жизни на Марсе, был парижский астроном с размахом фантазии — Камиль Фламмарион. В 1892 году он издал монументальный труд «Планета Марс», где собрал всё, что человечество успело наглядеть в телескоп с эпохи Галилея. По собственным подсчётам, ему пришлось изучить 572 марсианских зарисовки — это ещё до Google Maps, если что.
Фламмарион, как и многие, верил, что Марс — древний родственник Земли, пройдя те же эволюционные круги ада, вполне мог обзавестись жизнью. Но в отличие от собратьев-астрономов, он подчёркивал: это совсем другой мир, и в этом-то вся прелесть.
Его особенно манили различия: если жизнь и есть — она точно не похожа на нашу. Такой подход вдохновил, например, Герберта Уэллса на «Войну миров». Правда, сам Фламмарион был честен: телескопы — слабы, атмосфера мешает, расстояние — космическое. И карты Марса, увы, больше напоминали произведения абстрактного искусства — каждый рисовал то, что хотел видеть.
В своей книге он тактично избегал категоричности — мол, жизнь-то может и есть, но какая именно, сказать трудно. Если же там обитает разум — то, возможно, он древнее и мудрее нас. Он мечтал о единой высокоразвитой цивилизации — немного утопично, но с верой в прогресс.
«Возможно, — писал он, — жители Марса опередили нас в развитии и живут в гармонии. Почему бы и нет?» Но при этом напоминал: «Известное — лишь остров в океане неизвестности». Он повторял эту мысль десятки раз в своих семи десятках книг — и именно загадки Вселенной волновали его больше всего.
Хотя историки называют Фламмариона скорее популяризатором, чем учёным, это не умаляет его роли. Для него наука была не сводом фактов, а зарождающейся философией, которая должна вдохновлять. И вдохновлял он с полной серьёзностью — глядя в небо и зовя других туда же.
Творческие романы
Рассуждать о жизни на Марсе, не имея ни одного образца марсианской пыли, конечно, преждевременно. Но Камиль Фламмарион и тут оказался не прочь пофантазировать — не в статьях, так хоть в романах.
В отличие от прагматичного Жюля Верна, мечтавшего построить пушку до Луны, Фламмарион отправлялся к звёздам налегке — без скафандра, зато с верой в то, что душа может странствовать там, куда телу путь заказан.
В «Урании» (1889) его душа во сне слетала на Марс, где встретила умершего друга, Джорджа Сперо, перерождённого в сияющее шестирукое существо с крыльями (ну а как иначе). Сперо, не теряя времени, провёл экскурсию по местной цивилизации: древней, мудрой, свободной от войн, голода и земных глупостей.
Марсианская наука, по мнению Фламмариона, шагнула далеко вперёд благодаря тонкой атмосфере и любви к астрономии — благородное общество, мечта философа и альтернатива парижской разрухе после франко-прусской войны.
Марс в его романах — не просто фантазия, а зеркало надежд. Фламмарион рисовал не столько инопланетян, сколько то, чем могла бы стать человечество, если бы вспомнило, что оно разумное.
И хотя его марсиане — такие же реальные, как карты той эпохи (то есть, весьма условные), суть его послания не устарела: астрономия — это не про телескопы, а про взгляд внутрь себя. Кто знает, может, когда-нибудь мы и правда окажемся на Марсе — не ради завоеваний, а чтобы, наконец, стать лучше.