Прощание с прошлым
Тишина в их маленькой квартире на первом этаже была особенной. Не умиротворяющей, а физически ощутимой, давящей, как толща воды. Она пахла вчерашним супом, въевшимся в обои табачным дымом и глухим, материнским страхом. Женя научился измерять её плотность, чувствовать её кожей. Под столом, положив тяжёлую, мускулистую голову на стоптанный ботинок Жени, тихо и прерывисто дышал Вольт — угольно-чёрный доберман, единственное существо в этом мире, чей взгляд не нёс в себе угрозы или осуждения. В его карих, почти человеческих глазах отражался только Женя — настоящий, не тот, которого приходилось изображать. Вольт был его безмолвным сообщником, его единственным якорем в этом море тихого отчаяния.
Самой густой и липкой тишина становилась за пять минут до того, как в замке повернётся ключ. Это был его личный, безошибочный барометр надвигающейся бури.
Вот и сейчас. Мать, обычно суетливая и шумная на кухне, замерла с полотенцем в руках, её плечи опустились, словно под невидимым грузом. Телевизор, бормотавший что-то про очередные экономические реформы, был выключен полчаса назад. Единственным звуком осталось назойливое тиканье старых настенных часов — жёлтый пластиковый круг с неумолимо бегущей по нему секундной стрелкой. Тик-так. Тик-так. Отсчёт до неизбежного. Вольт под столом поднял голову и коротко, тревожно прижал уши.
Щелчок в прихожей прозвучал оглушительно. Мать вздрогнула так, словно её ударили. Женя же, наоборот, замер за столом над учебником алгебры, который не видел уже добрый час. Он почувствовал, как мышцы спины каменеют, превращаясь в броню. В квартиру вошёл его родной отец, Виктор. Он не шумел, его движения были размеренными, почти бесшумными. Снял плащ, аккуратно повесил его на вешалку. Прошёл на кухню. Женя не оборачивался, но мог в деталях представить, как тот сейчас смотрит на жену — тяжёлым, изучающим взглядом, от которого она съёживалась, как от холода.
-«Здравствуй, Галя», — его голос был ровным, безэмоциональным, но именно этот тон пугал больше, чем крик.
-«Здравствуй, Витя. Ужинать будешь? Я котлеты…»
«Позже, — оборвал он её. — Сначала нужно решить один вопрос. Воспитательный».
Женя медленно закрыл учебник. Вот оно. Началось. Он знал, что поводом стал сегодняшний вызов к директору. Знал, что мать уже всё рассказала, запинаясь и плача. Он чувствовал её виноватый взгляд у себя на затылке.
Виктор вошёл в комнату. Он не был крупным мужчиной, но от него исходила аура плотной, спрессованной силы. Он сел на стул напротив Жени, положив на стол свои широкие, неестественно чистые руки. Пахло от него дорогим одеколоном и морозом.
-«Ну, герой, — начал он так же тихо. — Рассказывай. Чем порадуешь семью?»
Женя молчал, глядя в точку на стене чуть левее плеча отца. Это было его правило выживания номер один: не смотреть в глаза. Взгляд — это вызов. Вызов — это повод.
-«Я с тобой разговариваю, — в голосе Виктора появились первые металлические нотки. — Директор сказал, что ты отчислен из-за того, что сломал нос лучшему ученику школы. Сыну прокурора. Это правда?»
Женя пожал плечами. Правда. Но он никогда не скажет, что этот «лучший ученик» три недели подряд издевался над новеньким мальчиком из параллельного класса, заставляя того есть землю за гаражами. Он не скажет, потому что это будет звучать как оправдание. А оправдания — это признак слабости. Правило выживания номер два.
-«Молчишь. Понятно, — Виктор кивнул своим мыслям. — Значит, гордый. Значит, считаешь себя правым. Ты становишься таким же отребьем, как твой дядя Колька, вечно пьяный и в драках. Такая же паршивая кровь».
Каждое слово было точным, выверенным ударом. Виктор был мастером этого — он бил не только ремнём, но и словами, целясь в самые больные места. Женя почувствовал, как внутри закипает привычная, тёмная ярость. Она поднималась откуда-то из глубины живота, горячей волной обжигая грудь. Он вцепился пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Вольт под столом тихо заскулил, чувствуя состояние хозяина.
-«Твоя мать позорится из-за тебя. Я трачу на тебя деньги. А ты что? Ты — проблема. Паршивая овца, которая портит всё стадо».
Он встал, и Женя инстинктивно напрягся. Отец неторопливо расстегнул пряжку на ремне. Кожаный ремень со зловещим свистом выскользнул из петель брюк.
-«Поговорим по-мужски. Может, так до тебя дойдёт».
Обычно Женя молча стискивал зубы, превращаясь в камень, чтобы переждать боль. Но сегодня, глядя на самодовольное лицо отца, на тяжёлую пряжку в его руке, он почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Какая-то нить терпения, которую он держал годами. Он посмотрел на Вольта, который выполз из-под стола и сел рядом, преданно глядя ему в глаза, готовый защищать. И ради этого взгляда Женя решил всё изменить.
-«Нет», — тихо, но отчётливо произнёс он, поднимая глаза.
Виктор замер с ремнём в руке. Он ослышался?
- «Что ты сказал?»
-«Ты не будешь меня трогать, — повторил Женя, и в его голосе не было страха, только холодная, выгоревшая дотла усталость. — Хватит».
Лицо Виктора исказилось. Это было не просто неповиновение. Это был бунт. Вызов всей его власти, всему его миру, построенному на страхе. На мгновение он растерялся, а потом его глаза опасно сузились. Усмехнувшись страшной, безрадостной усмешкой, он бросил ремень на пол.
-«Ты прав, — произнёс он с пугающим спокойствием. — Тебя я не трону. Есть способы получше. Чтобы ты запомнил навсегда».
Он резко повернулся к собаке.
-«Вольт! Гулять!» — крикнул он, открывая входную дверь. Пёс, не понимая, в чём дело, испуганно посмотрел на Женю.
-«Не трогай его!» — закричал Женя, бросаясь вперёд. Из кухни донёсся тихий стон матери.
Но отец был быстрее. Он грубо схватил пса за ошейник и потащил его из квартиры. Женя выскочил следом на лестничную площадку.
-«Папа, не надо! Прошу! — кричал он, его голос срывался от ужаса и отчаяния. — Делай что хочешь со мной! Только не его!»
Виктор протащил скулящего, упирающегося пса по ступеням на улицу. Ночь была тёмной и сырой. Слабый свет единственного фонаря выхватывал из темноты ржавые качели и переполненные мусорные баки. Отец потащил собаку за дом, в темноту, где начинался пустырь. Из стоявшей неподалёку старой «Волги» он достал то, что хранил в брезентовом чехле. Ружьё.
Вольт, чувствуя смертельную угрозу, зарычал, оскалив клыки. Мир для Жени сузился до блеска металла в руках отца и преданных глаз его единственного друга.
-«Он всё, что у меня есть…» — прошептал Женя, делая шаг вперёд.
-«Именно, — ответил отец, и в его голосе не было ничего, кроме льда. Он поднимал ружьё, целясь не в собаку. Он целился в душу своего сына. — Теперь у тебя не будет ничего».
Оглушительный выстрел разорвал ночную тишину, эхом отразившись от стен соседних панелек.
Женя не помнил, как упал на колени на холодную, грязную землю рядом с обмякшим телом. Он гладил остывающую шерсть, что-то шептал, но слов не было. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни отца, ни дома, ни будущего. Была только пронизывающая пустота и холод, идущий от земли.
Он провёл так всю ночь. Сидел на коленях в мокрой от росы траве, обнимая тело Вольта, не чувствуя ни холода, ни времени. Городские шумы стихли. Лишь изредка проезжала запоздалая машина. Слёз не было. Они замёрзли где-то внутри, превратившись в осколки льда. Он смотрел на звёзды, которых почти не было видно за городским смогом, и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Та часть его, которая ещё умела надеяться. Та, что верила в справедливость. Когда небо на востоке начало сереть, он понял, что прежний Женя умер этой ночью вместе со своей собакой.
Утром отец вошёл на кухню, как ни в чём не бывало. Он поставил чайник и, не глядя на сына с мёртвыми, пустыми глазами, бросил через плечо:
-«Собирай вещи. Я договорился. Поедешь в "Северную Звезду". Элитная школа-пансион. Там из таких, как ты, делают людей».
Женя молча встал и пошёл в свою комнату. Ему было всё равно. Через час он уже сидел в стареньком ПАЗике, который увозил его всё дальше от города, в глушь. Он смотрел в окно на проплывающие мимо деревья, но ничего не видел. В его душе была выжженная земля и холодное, твёрдое обещание, которое он дал себе этой ночью. Обещание однажды вернуться.
Когда автобус остановился посреди леса, и водитель прохрипел «"Северная Звезда"! Конечная!», Женя вышел наружу. Перед ним были высокие кованые ворота и монументальное здание из тёмного кирпича. Он закинул на плечо сумку и пошёл по дороге. Инстинктом затравленного зверя он понял, что домашняя тьма сменилась тьмой иного порядка. Но впервые в жизни он не чувствовал страха. Он не чувствовал ничего. Ловушка захлопнулась…
