Основной задачей человеческой общности — по крайней мере той её зоны, где возможна осознанность — является организация текущей задачности. Мы поступаем в институт, решаем бытовые и профессиональные проблемы, планируем отпуск — и всё это составляет ткань повседневного функционирования. Но дело не только в эффективности: именно в действиях, в ритмическом решении задач, возможно проявление самой жизни сообщества. Оно живёт не в представлениях и пожеланиях, а в том, как реально распределяется внимание, силы и время. То, что мы обобщенно могли бы свести в понятии “ресурса”.
Однако, даже признавая задачность как точку рефлексии, мы не можем не заметить другие измерения жизни общности: удовлетворённость, переживание самости, ощущение значимости. Там, где человек только решает задачи — он ещё не субъект. А там, где он чувствует напряжение между задачей и собой, — уже возможен переход от простого действия к акту. Жизнь в условиях сознания и совместного бытия всегда организована через первичное различение: я — и другой. И именно это различение требует постоянного нахождения ситуационного равновесия. Мы настраиваем не просто общее поведение, но и личное равновесие, в котором должна быть некоторая зона избытка — потенциала, способного перерасти в инициативу или жест.
Но здесь возникает то, что обычно ускользает — структура власти без субъекта власти. Мы живём в поле необходимости соурегулирования: чья-то тревога требует ответа, чьё-то возбуждение требует сдерживания. И это поле не создаётся злом или идеологией, а самой логикой сосуществования. Жирар показывает, что именно напряжение между «я» и «другим» порождает жертвенный механизм — практику, в которой одна фигура оказывается носителем общего напряжения и снимается ради восстановления согласия. Не случайно, по его, впрочем весьма доказательному мнению, культура вырастает из ритуала жертвоприношения: это первый способ сказать коллективное «да» непосредственным действием. Логика Жерара распространяются также и на само возникновение языка, а это значит и сознания (sic) так как речь это необходимость сказать чтобы договориться.
Особенность власти, с современной точки зрения, здесь — не деспот и не бюрократ, а структура перераспределения тревоги акторов процесса, операционно решаемая как перераспределение субъектности в ответственности. И если не распознать текущую форму власти, то окажешься в ней — не как субъект (залог действительный), а как материал (залог страдательный).
От жертвы к зазору: организация совместности в трёх эпохах
Возможность совместного целенаправленного бытия — это не разовая задача, а постоянный вызов, возникающий всякий раз, когда люди оказываются рядом и должны не только сосуществовать, но и действовать. Самый ранний механизм, обеспечивавший такое сосуществование, — это, по мысли Рене Жирара, жертвоприношение. Оно снимало напряжение внутри общины, позволяя перераспределить агрессию, страх и ответственность путём выделения единой жертвы. Культура в этом смысле начинается с жертвы — не с слова, не с закона, а с акта насилия, поставленного в рамку ритуала. И это насилие не исчезло — оно трансформировалось.
Христианство радикально меняет логику этого механизма. Вместо жертвы, которую должны принести, возникает жертва, которая уже принесена, и, более того, — принесена раз и навсегда. Вместо цикла насилия — мессианское время, как описывает его Агамбен: это не конец и не ожидание конца, а странное «время после», в котором спасение обещано, но ещё не реализовано полностью. Субъект христианской культуры живёт в этом зазоре: между несомненной полнотой будущего (которая уже есть, по вере) и несовершенством настоящего, которое не даёт забыться. Это время не решает конфликт, а удерживает его: человек остаётся между грехом и искуплением, между падением и прощением, между временем мира и временем конца. Именно это пребывание в неразрешённом, в «уже, но ещё нет», создаёт совершенно новый способ субъективации — через внутреннюю борьбу, молитву, надежду и действие в отсутствии гарантий.
Современность, в свою очередь, отказывается как от сакрального жертвоприношения, так и от мессианского зазора. Механизмы совместности теперь строятся не на сакральной жертве и не на спасении, а на более утончённой системе перераспределения ответственности, контроля и идентичности. Мы живём в режиме функционального разделения: один выделяется, чтобы нести ответственность, другой — чтобы быть объектом наблюдения, третий — чтобы быть исключённым. Современный человек включён в цепочку микровластей, где индивид не столько спасается, сколько балансирует между обязанностями и автономией.
И здесь — новая драма субъекта: быть выделенным и ответственным, но без ритуала, без прощения, без финала. Только перераспределение и повторение.