Запах сырой земли приходит раньше смерти. Не тот тёплый, живой аромат, что бывает весной, когда вскапываешь огород. И не пыльный, сухой запах просёлочной дороги. Это другой запах. Глубинный, холодный, пахнущий погребом, в котором веками не открывали дверь. Он пахнет тленом корней, слепыми тварями и той окончательной, незыблемой тишиной, что ждёт под толщей дёрна. Я узнал этот запах не сразу. Он поселился в нашем старом дачном доме за неделю до того, как отец начал умирать по-настоящему.
Мы привезли его сюда в конце мая. Врачи в городе развели руками: «Готовьтесь. Месяц, может, два». Мама плакала, а отец, иссохший, пергаментно-жёлтый, лишь слабо улыбнулся и сказал: «Домой хочу. В Снегирёвку». Это была не просьба, а воля. И мы её исполнили. Здесь, в старом доме, построенном ещё его отцом, он когда-то был счастлив. Казалось, сами стены, пропитанные запахом яблок и сосновой смолы, должны были дать ему сил.
Первые дни он даже немного ожил. Сидел на веранде, укутанный в плед, и смотрел на наш сад, который без его хозяйской руки успел одичать и зарасти крапивой по пояс. Я пытался наводить порядок: чинил рассохшиеся ступени крыльца, косил траву, латал крышу. Работа отвлекала от тягучего, липкого ожидания, поселившегося в груди.
А потом появился этот запах.
Сперва я почувствовал его в комнате отца, у самой его кровати. Подумал, что это от сырости. Дом стоял всю зиму нетопленым. Я проветривал, жёг в печи сухие поленья, даже принёс из сарая старый электрический обогреватель. Запах уходил, но к ночи возвращался, становясь гуще, навязчивее. Он словно сочился из-под половиц. Я опускался на колени, принюхивался к щелям в полу, но пахло только старым деревом и пылью. А стоило выпрямиться, как холодный, земляной дух снова бил в ноздри.
Отец тоже его чувствовал.
— Лёш, — позвал он меня однажды ночью тихим, дребезжащим шёпотом. Я подскочил с дивана, на котором дремал в его комнате.
— Что, пап? Воды?
Он отрицательно качнул головой. Глаза его, запавшие, лихорадочно блестели в свете ночника.
— Землёй тянет, — просипел он. — Будто… будто я в яме лежу. Холодно.
Я потрогал его лоб — огненный. Снова бред. Я сменил ему компресс, укрыл поплотнее. Но когда я сел обратно на диван, то и сам почувствовал этот холод. Он шёл снизу, от пола. Не сквозняк, а плотная, тяжёлая стужа, от которой заныли кости.
На следующий день я решил осмотреть подпол. Взял фонарь, отодвинул тяжёлый ковёр в коридоре и поднял скрипучую крышку люка. В лицо пахнуло той самой сыростью, но уже концентрированной, удушливой. Я посветил вниз. Сухой песок, сваленные в кучу старые рамы, забытые банки с соленьями. Ничего необычного. Никаких следов подтопления. Я поводил лучом по земляному полу и замер.
В дальнем углу, прямо под комнатой отца, песок был… взрыхлён. Словно кто-то большой и неуклюжий ворочался там, оставляя неглубокую, но широкую борозду. Она шла от стены дома и терялась во тьме под фундаментом. Я сглотнул вставший в горле ком. Это не могли быть крысы. Слишком большой размах. Крот? Но откуда ему взяться под домом?
Я закрыл люк, стараясь не думать об увиденном. Убеждал себя, что это просто осел грунт. Что всё это — игра воображения, натянутого до предела нервами и бессонными ночами.
Но признаки продолжали появляться. Отец в бреду всё чаще говорил о земле. Жаловался, что она «зовёт» и «тянет». Иногда он пытался сползти с кровати, и мне приходилось силой удерживать его иссохшее, почти невесомое тело. Он смотрел на меня непонимающими, полными ужаса глазами и шептал: «Пусти, Лёша. Она ждёт. Нельзя её злить».
Однажды утром я вышел на крыльцо и увидел, что грядка с клубникой, которую я прополол накануне, была перекопана. Небрежно, будто плугом прошлись. Земля была вывернута пластами, а посреди этого хаоса змеилась всё та же борозда, ведущая от кромки леса прямо к нашему дому. Она обрывалась у самого фундамента.
В деревне оставалось не больше десятка жилых домов. В основном — молчаливые старухи, доживающие свой век. Единственным человеком, с которым можно было поговорить, была бабка Зина, жившая на самом отшибе. Её считали немного не в себе, но она знала о здешних местах всё. В отчаянии я пошёл к ней.
Она встретила меня на пороге своей покосившейся избушки, будто ждала. Сухая, с лицом, похожим на печёное яблоко, и невероятно зоркими, ясными глазами. Я, запинаясь, рассказал ей всё: про запах, про холод, про слова отца и странные следы в саду.
Она слушала молча, не перебивая, только кивала своим мыслям. Когда я закончил, она долго смотрела куда-то сквозь меня, а потом сказала тихо, но отчётливо:
— Могильщик пришёл за ним.
— Кто? — не понял я.
— Червь-Могильщик. Тварь земляная. Демон, если по-вашему, по-городскому. Он запаха скорой смерти ждёт, как волк — запаха крови. Чует, когда душа от тела отделиться готовится, и приходит. Чтобы забрать раньше времени.
У меня по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Это звучало как бред сумасшедшей. Но этот бред до ужаса точно описывал всё происходящее.
— Зачем? — выдавил я.
— Душа, что по своей воле ушла, ему не нужна. Ему нужна та, что ещё цепляется за жизнь. Он её вместе с телом живьём под землю утаскивает. И питается её страхом, её последней борьбой. Для него это — самое сладкое.
— Но… что делать? — мой голос сорвался.
— Он не любит железо и соль. И огня боится. Но это всё — припарки. Главное — он идёт на запах. На запах близкой кончины. Если отец твой совсем ослабнет, если дух его дрогнет и потянется к земле — всё, не удержишь. Червь уже считает его своим. Он не в дом лезет, пойми. Он нору под ним роет. Ждёт, когда пол провалится и постель твоя отцовская прямо к нему в пасть ухнет.
Слова бабки Зины, дикие и невозможные, засели в голове занозой. Я вернулся домой опустошённый. Отец лежал без сознания, его дыхание стало едва слышным. А запах… Запах сырой земли заполнил весь дом. Он был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. И холод. Ледяной, могильный холод, от которого сводило зубы.
Я притащил из сарая все железные инструменты, что нашёл: топор, старую косу, лом. Разложил их по периметру комнаты отца. Рассыпал у порога и под кроватью несколько пачек соли, которые нашёл на кухне. Это было иррационально, глупо, но давало призрачную надежду.
Ночь пришла быстро. Чёрная, безлунная, густая. Тишина в доме стала звенящей. Только хриплое, прерывистое дыхание отца и моё собственное сердце, стучащее где-то в горле. Я сидел на стуле у его кровати, сжимая в руках тяжёлый железный лом. Глаза слипались.
И тут я услышал.
Это был не скрежет и не шорох. Это был тихий, чавкающий звук, идущий из-под пола. Словно кто-то большой и мокрый ворочался в тесноте. Половицы под кроватью отца едва заметно прогнулись вверх. Потом ещё раз. Запах земли и тлена стал невыносимым. Я увидел, как из щели между досками показалось что-то бледное, белёсое. Оно шевельнулось и скрылось.
Я вскочил, чуть не закричав от ужаса. Посветил фонариком. Пол был на месте. Но я знал, что мне не показалось. Тварь была там. Прямо под нами. Она ждала.
Отец заворочался и открыл глаза. Но смотрел он не на меня. Он смотрел в потолок с выражением… облегчения.
— Вот и всё, — прошептал он. — Она зовёт. Тепло так…
— Папа, не слушай! — закричал я, вцепившись в его плечо. — Это не тепло, это обман! Борись!
В этот момент половицы под его кроватью треснули. Раздался глухой хруст, и одна из досок провалилась вниз, образовав чёрную дыру. Оттуда хлынул такой могильный холод, что у меня перехватило дыхание. И я увидел его.
Это был не червь. Не то, что можно представить. Это была масса. Гора бледных, лоснящихся, извивающихся сегментов, слепо тычущихся друг в друга. У этой массы не было ни головы, ни хвоста. Она вся была одним сплошным телом, одним голодным ртом, который сейчас разверзся прямо под кроватью моего отца. В переплетении этих омерзительных колец мне на мгновение почудилось что-то человеческое — тусклый отблеск, похожий на глаз, искажённый абрис пальцев, тут же скрывшийся в извивающейся плоти.
Кровать накренилась. Отец, не сопротивляясь, начал сползать в образовавшийся пролом. Он улыбался своей страшной, безмятежной улыбкой.
— Нет! — заорал я и, перескочив через провал, из последних сил потянул отца на себя. Его тело было лёгким, но какая-то невидимая сила тянула его вниз с чудовищной мощью. Я упёрся ногами в уцелевшую половицу, чувствуя, как хрустят мои мышцы.
Из дыры в полу, извиваясь, показался бледный отросток. Он потянулся к ноге отца. Я, не думая, со всей силы ударил по нему ломом. Раздался тошнотворный влажный шлепок. Отросток дёрнулся и исчез. Но тут же из пролома выметнулось ещё несколько.
Я понял, что не удержу его.
Тогда в голове вспыхнула последняя отчаянная мысль. Спирт. Пузырёк с медицинским спиртом стоял на тумбочке. Одной рукой удерживая отца, другой я дотянулся до него, с трудом открутил крышку и выплеснул всё содержимое в провал. Достал из кармана зажигалку. Пальцы не слушались, но с третьей попытки крошечный огонёк вспыхнул. Я швырнул зажигалку вниз.
Голубоватое пламя взметнулось с глухим гулом. Из дыры донёсся звук, от которого застыла кровь в жилах. Это был не рёв и не визг. Это был многоголосый, шепчущий стон, словно сотня людей одновременно задыхалась под землёй. Вонь палёной плоти и озона ударила в нос. Всё, что извивалось внизу, разом ухнуло вглубь. Тянущая сила исчезла.
Я оттащил отца в дальний угол комнаты, как можно дальше от пролома, из которого ещё тянуло жаром. Он тяжело дышал, лихорадочный блеск в его глазах пропал. Он смотрел на меня осмысленно, с узнаванием.
— Лёша… — прохрипел он.
Я опустился рядом с ним на колени, не в силах вымолвить ни слова.
— Я всё видел… — его губы едва шевелились. — Спасибо, сынок. Ты… не отдал меня.
Он протянул свою сухую, горячую руку и коснулся моей щеки. В его взгляде больше не было ни страха, ни безумной покорности. Только безграничная усталость и любовь.
— Теперь я могу уйти, — прошептал он. — Сам.
Он закрыл глаза. Его дыхание выровнялось и стало тише, тише… а потом прекратилось. Просто и мирно. Как будто он уснул.
Я сидел на полу рядом с ним до самого рассвета. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь пыльное окно, осветили комнату, провал в полу и мирное, успокоившееся лицо отца. Запах земли исчез. Остался только чистый, морозный утренний воздух. Я победил. Я дал ему умереть человеком.
Я похоронил его на старом сельском кладбище, рядом с матерью. Дом продал почти задаром первым же дачникам, ничего не объясняя. Сам вернулся в город, в свою пустую квартиру. Жизнь потекла дальше, серая, лишённая смысла. Я много работал, пытался забыть ту ночь, тот запах, тот ледяной ужас из-под половиц. Почти получилось.
Прошло полгода. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я почувствовал в лифте острую боль в груди. Она была такой сильной, что я сполз по стенке, хватая ртом воздух. Сердце. Врачи потом сказали — обширный инфаркт, последствие стресса. Сказали, что я родился в рубашке, чудом выкарабкался.
Я пролежал в больнице месяц. Когда меня выписали, я чувствовал себя слабым, разбитым, но живым. Я вошёл в свою квартиру, закрыл за собой дверь и, прислонившись к ней, глубоко вздохнул.
И в этот момент я его почувствовал.
Слабый, едва уловимый, но до боли знакомый. Запах сырой, холодной земли. Я в панике обернулся, оглядел прихожую. Всё было на месте. Никаких следов. Я подбежал к полу, провёл по паркету рукой. Сухо, чисто. Я решил, что мне показалось. Просто фантомный запах, засевший в памяти.
Я прошёл на кухню, чтобы выпить воды. Руки немного дрожали. И когда я поднёс стакан к губам, я снова почувствовал его. На этот раз отчётливее. Он шёл не от пола. Не из вентиляции.
Он шёл от меня.
Я замер, прислушиваясь к своим ощущениям. И понял. Холод. Тот самый глубинный, могильный холод исходил изнутри, из моей собственной груди, там, где больное сердце отбивало свой новый, хрупкий ритм.
Я медленно опустил стакан. Посмотрел на свои руки, на свою грудь. Я был источником. Это я теперь пахну скорой смертью.
Пол под моими ногами вдруг показался не таким уж и твёрдым. Мягким, податливым, как влажный чернозём. И впервые в жизни холод, поднимающийся из невидимых глубин, не пугал.
Он ощущался как обещание. Как приглашение домой.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика