Свинцовое небо глухо нависало над городом, словно наваливаясь всей своей тяжестью на крыши домов. Ветер с воем носился между домами, гнал по улицам мелкие снежинки, которые хлестали по лицам прохожих, будто иголки. Холод был цепким и злобным — пробирался под одежду, за воротник, проникал в кости, в мысли, оседал тоской на сердце. Алёна сидела на подоконнике в своей крошечной комнате, закутавшись в шерстяной плед, и молча наблюдала, как редкие фигуры торопливо семенят по заснеженным улицам. Комната казалась ледяной не столько от температуры, сколько от одиночества, страха и гнетущей боли.
Своих родителей Алёна почти не знала. Отец исчез до её рождения — не оставив ни писем, ни фотографий, ни даже имени. Мать умерла, когда девочке исполнился всего год. Первое время в детский дом приходила какая-то старушка — с узелком, полным яблок и конфет. Она плакала, гладила Алёну по голове, называла «кровинушкой». Но однажды исчезла и она. Воспитатели только вздыхали: «Дальняя родня, наверное, не справилась». Потом были попытки пристроить Алёну в приёмные семьи. Но её возвращали — то болела, то не ладила с другими детьми. Постепенно на ней поставили крест.
Её детство и юность прошли в казённых стенах — среди одинаковых кроватей, под равнодушными взглядами воспитателей, в шуме столовых ложек и криков младших. Тепла, любви, настоящей заботы — ничего этого она не знала. После выпуска ей досталась крохотная, промозглая комната в старой коммуналке, где пахло сыростью и кошачьей мочой. Радости от обретённой свободы это не принесло. Сосед-алкоголик устроил пожар, и Алёна потеряла почти всё. Продала остатки вещей и уехала в другой город.
Там она делила съёмную квартиру с подругой Ириной — весёлой, болтливой, вечно оптимистичной. Работала портнихой в ателье, хваталась за любые подработки — шила на дому, подрабатывала няней, мывала подъезды. Мужчины приходили и уходили, словно тени. Оставляли разочарование, запах одеколона и чувство пустоты. Пока однажды она не встретила его — Дмитрия.
Он унаследовал однокомнатную квартиру после смерти бабушки. Был молчаливым, сдержанным, даже замкнутым, но всегда приходил с цветами. Говорил мало, но уверенно, глядя в глаза. «Какой-то он мрачноватый,» — подмечала Ира. «Зато с ним спокойно. Он не орёт, не пьёт. А цветы… Мне их никто раньше не дарил», — Алёна оправдывала его, несмотря на странное чувство напряжения рядом с ним. Переехала к нему почти сразу — собрала сумку, документы и покинула съёмную квартиру.
Дмитрий не торопился звать её в ЗАГС. Говорил, что ценит свободу, что штамп в паспорте ничего не меняет. Родни у него не было, и Алёна даже радовалась — никакой свекрови, никаких семейных вечеров под принуждением. Но вскоре всё начало меняться — словно он снял с себя маску.
«Ты убралась?» — с подозрением спрашивал он однажды. — «Да, утром мыла полы…» — «А вон в углу пыль. Разуй глаза». Он подошёл вплотную, грубо схватил её за шею и наклонил к полу. «Ты же баба, должна всё видеть. Или у тебя руки не оттуда?» — прошипел он. У неё перехватило дыхание.
Она не отвечала. Даже когда он швырял чашки, стучал кулаком по столу, кричал до хрипоты — молчала. Думала, может, правда плохая хозяйка. Может, он прав. Может, заслужила. Она привыкла винить себя — ведь с детства никто не объяснил, как выглядит настоящая любовь.
Однажды он оттолкнул тарелку с ужином:
— Пересолила. Есть это невозможно.
— Я совсем немного добавила…
— Вот и жри сама! — Он схватил вилку, впихнул еду ей в рот. — Приятного аппетита, кулинарка!
В тот вечер она впервые получила пощёчину. Неожиданно. Громко. Словно удар судьбы. Можно было бы уйти. Побежать босиком по лестнице. Но она осталась. Может, из страха. А может, из надежды, что это был единичный срыв. Что дальше будет лучше.
Запреты начали скапливаться, как снег у подоконника. Сперва — не встречаться с Ирой. Потом — уволиться. «Начальник на тебя смотрит. Ты сама жаловалась». — «Я там давно работаю…» — «Теперь ты дома. Женщина должна быть при мужчине. Хватит шляться». Он закрывал окно, чтобы никто не услышал, и запирал дверь, когда уходил.
Алёна всё больше терялась. Её мир сжимался до размеров квартиры. Телевизор, кухня, кровать — вот и всё. Но она продолжала верить. Он после скандалов просил прощения, целовал руки, говорил: «Я не сдержался, прости. Больше никогда». Она кивала. Стирала с губ кровь. Верила. И снова оставалась.
Однажды, в особенно морозный день, когда ветер поднимал снег в белые завихрения и бросал их в окна, к ней на минуту заглянула Ира. Успела подняться, пока Дмитрий был в магазине. Они пили чай, шёпотом разговаривали на кухне.
— Ты чего терпишь это? — Ира смотрела с болью. — Он тебя запер, Алёна. Это не любовь. Это тюрьма.
— Он просто волнуется…
— Ты его любишь?
Алёна опустила глаза. Ответ застрял в горле.
Неожиданно дверь хлопнула. Дмитрий вошёл. Его лицо потемнело:
— А вот и гостья! Проваливай! — прорычал он.
Ира вскочила:
— Если хоть волос с её головы упадёт, я полицию вызову!
Он схватил её за локоть, вытолкал за дверь, захлопнул с грохотом. Повернулся к Алёне. Его голос стал липким:
— Ну что, моя хорошая. Пора тебя проучить. Забудь про подруг. Забудь про магазины. Ты теперь только моя.
Он забрал у неё ключи. С тех пор запирал каждый раз, как уходил. Она пыталась звать на помощь — через окно, в щель двери. Но снег глушил звук, прохожие спешили мимо. Соседи стучали в стены, но не вмешивались.
Когда Ира пришла снова, он встретил её на пороге:
— Алёна уехала. Мы поругались. Наверное, к другому ушла. Мне ничего не сказала.
— Это неправда! Она мне звонила!
— Раньше — да. А потом пропала.
— Если появится — скажи, чтобы вышла на связь.
— Конечно.
Алёна сидела за дверью и слышала каждое слово. Её трясло. Гнев и отчаяние кипели внутри. Дмитрий ворвался в комнату. Его лицо исказила ярость:
— Думаешь, я вру?! Ты же говорила, что счастлива!
— Была. Теперь я тебя ненавижу!
Он ударил. Сильно. Она упала. И тогда что-то в ней оборвалось. Что-то внутри сломалось — и дало силу. Она больше не боялась.
Алёна притворилась. Сказала, что поняла его. Что простила. Предложила помириться. «Купи вина. Давай просто выпьем». Он ушёл. Вернулся пьяный. Упал на кровать и захрапел.
Она на цыпочках собрала документы, немного одежды, засунула всё в сумку. Накинула куртку. И вышла в ночь. Снег падал хлопьями, лип к волосам и ресницам. Мороз щипал щёки, но ей было всё равно.
Она шла — прочь от страха, прочь от боли. Прочь от человека, который называл себя её мужчиной. На душе было тяжело, но внутри теплился огонёк. Она выбралась. Она жива. Она — свободна.
Алёна долго шла по пустынным улицам, не разбирая дороги. Ноги мерзли, пальцы цепенели, сумка оттягивала плечо, но она не останавливалась. Её путь был бессмысленным, бессистемным, но каждое её движение было наполнено внутренним смыслом: уйти, исчезнуть, вычеркнуть. Сначала — себя из этой жизни. Потом — его из своей.
Она провела ночь на вокзале. Грязный зал ожидания с потрескавшимися скамейками, шумным чайником и запахом дешёвой еды стал для неё временным убежищем. Рядом дремали незнакомые люди — кто с баулами, кто с детьми, кто просто так, в одиночку. Один мужчина протянул ей кофе в пластиковом стакане. Она благодарно кивнула, но не сказала ни слова.
Утром она села в первую попавшуюся электричку — куда угодно, лишь бы дальше. День за днём она моталась по разным городам — ночевала в дешёвых хостелах, иногда в круглосуточных кафе, пару раз — на лавке в парке. Ела булки и пила воду из автоматов. В какой-то момент украли сумку, осталась только куртка, паспорт и немного денег в кармане.
Она могла бы вернуться к Ире, но не хотела втягивать подругу в этот ад. Хотела стать сильной. Доказать — прежде всего себе — что может начать с нуля.
Однажды она оказалась в маленьком городке на юге. Было тепло, пахло пылью и травой, и ветер шевелил листья старых каштанов. Здесь её и приютили — сначала в приюте для женщин, сбежавших от домашнего насилия. Потом дали временную работу на кухне. Через месяц она уже помогала с бухгалтерией. За полгода сняла маленькую комнату и устроилась в ателье. Шила шторы, подгоняла платья, набивала руку и снова училась смеяться.
Прошлое иногда возвращалось во снах. Её бросало в дрожь от звука шагов за дверью или чужого резкого голоса. Но теперь рядом были те, кто понимал. Кто прошёл похожее. Кто больше не боялся.
Весной она подала заявление на смену фамилии. Новая жизнь — новое имя. И пусть никто больше не скажет, что она «та самая, от него». Теперь она — просто Алёна. Женщина, которая выжила. Которая нашла в себе силу вырваться. Которая выбрала себя.
Ира однажды всё же нашла её. Приехала в город с цветами и объятиями, полными слёз. Они сидели на лавке в парке и долго молчали.
— Я думала, ты умерла… — прошептала Ира.
— Я умирала. Но теперь я живу.
Они обнялись. На фоне цветущих деревьев и тёплого ветра казалось, что жизнь снова может быть светлой. Чистой. Настоящей.
Алёна больше не боялась. Впереди был путь — трудный, но её. Она шла по нему, не оглядываясь. Потому что теперь точно знала: она стоит того, чтобы жить.