Все началось с исповеди. Не с крика или чудовищного рассказа, а с тихого, испуганного шепота. Ко мне, в нашу старую деревенскую церквушку, пришел Степан, мужик молчаливый и угрюмый, но работящий. Он долго мялся, прежде чем войти в исповедальню, и когда, наконец, заговорил, то исповедовался в сущих пустяках: украл в детстве яблоко у соседа, обманул жену, сказав, что был на рыбалке, а сам просидел с друзьями в бане.
Но я, отец Иона, за годы служения научился слушать не слова, а тишину между ними. И в тишине этой я слышал грохот первобытного, всепоглощающего ужаса. Грехи его были песчинками, а страх, стоявший за ними, — горой.
— Это все, сын мой? — спросил я мягко.
— Все, батюшка… — прошептал он, но я почувствовал, что он лжет. Он пришел не каяться. Он пришел прятаться. Но от чего?
— Твоя душа неспокойна, Степан. Тебя гложет нечто большее.
Он молчал. А потом я услышал тихий, сдавленный всхлип.
— Она пришла, батюшка. По мою душу.
На следующий день я ее увидел. Собаку. Обычная, на первый взгляд, бездомная дворняга. Крупная, черная, с поджарым телом и свалявшейся шерстью. Она просто сидела на дороге напротив дома Степана и смотрела на его окна. Она не лаяла, не рычала, не двигалась. Она просто сидела и ждала. Другие деревенские собаки, обычно заливающиеся лаем на любого чужака, обходили ее по широкой дуге, поджав хвосты, и скулили от ужаса.
Я подошел ближе. Собака не повернула головы. Но я встретился с ней взглядом. И кровь застыла у меня в жилах. Это были не собачьи глаза. Это были глаза человека. Немолодого, бесконечно уставшего, и полного такой вселенской, мучительной тоски, что мне захотелось закричать. В них не было злобы. Лишь долг и страдание. Я понял, что передо мной не животное. Это был вестник. Коллектор. Адская гончая в самом смиренном и оттого еще более жутком обличье.
Вечером я снова пришел к Степану. Он был бледен, как полотно.
— Она все еще там? — спросил он, не решаясь подойти к окну.
— Там. Рассказывай, Степан. Чья это гончая?
И он рассказал. Историю, старую как мир. Десять лет назад его единственная дочь умирала от неизвестной хвори. Врачи отказались. И он, в отчаянии, пошел ночью на перекресток старых дорог и призвал того, кого нельзя называть. Он попросил о здоровье для дочери. А взамен пообещал то единственное, что у него было, — свою бессмертную душу. Срок договора — десять лет. Дочь выздоровела на следующее же утро. А вчера… вчера исполнилось ровно десять лет.
— Я думал, это был сон, пьяный бред… — шептал Степан, и его било дрожью. — Но она пришла. Она ждет, пока я умру, чтобы забрать…
Я был священником. Моим долгом было сражаться за его душу. Я взял крест, святую воду и вышел на улицу. Собака сидела на том же месте.
— Именем Господа нашего, Иисуса Христа, изыди, нечистый дух! — произнес я твердо, окропляя ее святой водой.
Собака даже не вздрогнула. Капли святой воды просто испарились, не долетев до ее шерсти. Она лишь на мгновение перевела на меня свой страдающий человеческий взгляд, и в нем я прочел: «Ты не понимаешь. Я здесь не по своей воле. Я просто исполнитель».
Я вернулся в дом, побежденный. Я понял, что это не бес, которого можно изгнать. Это был пристав. Судебный исполнитель из преисподней. Договор был заключен, и он пришел взыскать долг.
Степан угасал на глазах. Не от болезни. От ужаса. Он перестал есть, пить, он просто лежал на кровати и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине за окном, где сидел его персональный ад. Я проводил с ним дни и ночи, читал молитвы, пытался его причастить. Но я чувствовал — душа его уже была «помечена», она больше не принадлежала ни ему, ни Богу.
На третий день Степану стало совсем плохо. Он начал хрипеть, дыхание стало прерывистым. Я понял, что конец близок. Я начал читать отходную молитву, готовясь к последней, главной битве за его душу.
И в этот момент в дверь постучали. Это была Марья, соседка.
— Батюшка, беда! Кузьма помер! Напился своей сивухи, упал с крыльца, да и все…
Кузьма был местным пропойцей, вором и сквернословом. Человек, который при жизни создал свой собственный маленький ад и для себя, и для окружающих. Его ненавидела вся деревня.
И в моей голове, среди слов молитвы, родилась идея. Страшная, еретическая, чудовищная в своей сути. Идея, за которую меня, возможно, ждала та же участь, что и Степана.
Я посмотрел на умирающего Степана. Его грех был рожден из любви и отчаяния. А грехи Кузьмы — из злобы и эгоизма. Чья душа была ценнее в глазах Господа? Имел ли я право судить? Нет. Но мог ли я попытаться обмануть того, кто пришел с другой стороны?
— Я сейчас, Марья, — сказал я, и мой голос был спокоен. — Закончу здесь и приду отпеть Кузьму.
Я вернулся к постели Степана. Гончая за окном сидела неподвижно. Она ждала выхода души. Но она не видела саму душу, она видела лишь ее «греховный вес», ее «печать», оставленную договором. А что, если подменить груз?
Я встал на колени. Я начал читать молитву об отпущении грехов. Но я молился не за Степана. Я вложил в молитву всю свою веру, всю свою силу, но в мыслях моих был Кузьма. Я представлял его черную, пропитую душу, все его злодеяния, всю его ненависть. Я молил о прощении для него, но на самом деле я «собирал» его грехи в один невидимый узел. А душу Степана я, наоборот, пытался «облегчить», укрыть своей молитвой, как щитом, сделать ее незаметной. Это была отчаянная духовная эквилибристика, опасная игра с силами, которых я не понимал до конца.
Степан в последний раз вздохнул и затих. Его земной путь был окончен.
Я почувствовал, как нечто невидимое отделилось от его тела. Легкое, почти невесомое. И в то же время я ощутил, как другая, тяжелая, зловонная сущность — душа Кузьмы — покинула свой дом и оказалась на улице.
Гончая за окном поднялась. Она встряхнулась. Она посмотрела на дом Степана, потом на дом Кузьмы. На мгновение мне показалось, что она в замешательстве. Она искала тяжелый, «помеченный» след. И она его нашла. Но не здесь. Она медленно повернула голову в сторону дома Кузьмы. Она учуяла ту тяжесть, тот мрак, который я мысленно «перевесил» на его душу.
С тихим, тоскливым вздохом, который я скорее почувствовал, чем услышал, собака с человеческими глазами медленно побрела по улице. Она шла не к Степану. Она шла за Кузьмой. Ее работа была сделана. Она нашла грешную душу, подлежащую взысканию. Какую именно — для нее, простого исполнителя, было неважно. Важен был вес греха.
Я стоял у окна и смотрел, как ее черная фигура растворяется в сумерках. Я спас Степана. Его душа, освобожденная от страшного долга, была теперь в руках Божьих. Но какой ценой?
Моя концовка хорошая. Я выиграл битву за душу человека. Но чтобы сделать это, я совершил страшный грех — я солгал самой смерти. Я обманул исполнителя воли Тьмы, совершив подлог на уровне, который мне даже не постичь. Я взял на себя ответственность судить, какая душа достойна спасения, а какая — нет. Я не знаю, ждет ли теперь меня своя гончая с печальными человеческими глазами. Но я знаю одно: в тот день я до последней капли понял, что значит быть священником. Это не только читать молитвы. Это иногда — брать на свою душу самый страшный грех ради спасения даже одной заблудшей овцы. И я готов к этой плате.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика