Стрелки часов приближались к полуночи, когда Олеся, словно выжатый лимон, вывалилась из водительского кресла и потянулась за сумкой, брошенной на заднем сиденье. Гудели натруженные руки, спину пронзала острая боль, а в голове царил хаос, порожденный тремя презентациями, пронесшимися вихрем за день. В такие моменты казалось, что мозг превратился в нечто аморфное и непостижимое, сгусток усталости и раздражения.
Она брела к спасительному подъезду, машинально составляя план дел на завтра, когда у самой двери заметила смутно знакомый силуэт, вынырнувший из полумрака. Сердце болезненно сжалось, словно в тиски, а в горле предательски пересохло, лишая дара речи.
— Не-е-ет, только не это… — прошептала она, словно выдохнула часть души.
Павел, прислонившись к перилам крыльца, казался памятником усталости и разочарованию, с громоздкой спортивной сумкой, брошенной у ног, словно тяжкий груз прожитых неудач.
— Привет, — выдавил он, отлепляясь от дерева и растягивая губы в подобие улыбки, той самой, что когда-то заставляла ее сердце трепетать. — Я… ну… Вроде как, домой.
Олеся застыла, словно пойманная в янтарь времени. Восемь долгих месяцев минуло с тех пор, как этот… персонаж с легкостью фокусника выдернул ковер из-под ее ног, заявив, что он «так больше не может» и отправится на поиски «чего-то получше». С тех пор, как он ушел, оставив ее оплакивать руины двухлетних отношений, которые в ее мечтах должны были закончиться у алтаря. И вот он здесь, возник словно наглый кот, гулявший невесть где целую вечность.
— С чего ты взял, что тебя здесь ждут? — обошла она его, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Слушай, я понимаю… — запнулся он, подхватил сумку, словно неподъемную ношу, и поплелся за ней. — Ну, я был не прав, ладно? Всякое случается. Мне тоже медом не было намазано! Три месяца снимал квартиру, потом комнату, потом ютился у знакомых… А теперь… В общем, я вернулся.
Олеся, словно деревянная кукла, неловко возилась с ключами, дважды промахнувшись мимо замочной скважины. Внутри зарождался шторм раздражения, готовый в любой момент выплеснуться удивлением, возмущением или даже яростью.
— Ты не вернулся, — наконец, открыла она дверь, — ты заявился без приглашения. Разницу улавливаешь?
— А, ну да. Я собирался позвонить, но… — он выдавил свою фирменную ухмылку. — Сюрприз?
Она с тяжелым вздохом шагнула в квартиру.
— Вот что, Павел, — начала она, тщательно подбирая слова, словно расставляя мины на минном поле, — я думаю…
— Да ладно тебе, — он протиснулся в проем, цепляясь сумкой за косяк, и принялся стягивать ботинки, словно сбрасывая с себя последние остатки приличий. — Чего усложнять? Я домой вернулся, Олеська.
— К кому? — уперла она руки в бока, чувствуя, как внутри закипает. — Ты что же, думаешь, я тут восемь месяцев просидела, дожидаясь, пока ты нагуляешься?
— Ну не начинай, — поморщился он, раздраженно запихивая ботинки под вешалку. — Думал, ты будешь рада, что я вернулся. Как-никак, жили нормально.
— Так, — Олеся почувствовала, как по спине пробегает ледяной сквозняк, — минуточку. Я не понимаю. Ты уходишь куда-то, пропадаешь бог знает где, потом решаешь, что тебе это надоело, и просто возвращаешься?
— Ну да, — пожал он плечами, словно это было элементарно, — был неправ, прости. Теперь я готов начать все сначала.
Олеся смотрела на него, не веря своим глазам. Неужели этот тип с наглой улыбкой и непоколебимой уверенностью в собственной правоте, и есть тот самый человек, которого она когда-то любила до безумия?
Павел, не снимая куртки, прошествовал вглубь квартиры, бесцеремонно волоча за собой сумку по новенькому ламинату, оставляя за собой след разочарования и досады.
— Что на ужин есть? — спросил он, словно и не было этих восьми месяцев разлуки, словно и не было боли, которую он ей причинил.
Олеся стояла, глядя ему вслед и ощущая, как в груди зарождается ледяной ком гнева. Она пошла следом, продолжая сжимать сумку на плече, словно это был ее последний шанс удержаться в реальности.
— Слушай, вообще-то, я не приглашала тебя заходить, — сказала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — И жить у меня тоже не приглашала.
Павел остановился посреди коридора и обернулся. На его лице отразилась смесь оскорбленного достоинства и снисходительности.
— Слушай, я понимаю, ты… Это… обиделась, все такое, — он попытался смягчить свои слова примирительным жестом. — Но я же вернулся! Разве не ясно, что мы снова вместе? Зачем все усложнять?
— Вернулся? — переспросила она, чувствуя, как голос предательски дрожит. — То есть ты просто взял и решил за нас обоих, что теперь мы снова вместе? А мое мнение тебя совершенно не интересует?
— Брось, Олеська, — он снова двинулся вперед, не дожидаясь ответа, и распахнул дверь на кухню, словно был здесь хозяином. — Я же вижу, ты все еще… Ну… переживаешь из-за нас.
Он дернул дверцу холодильника, который ломился от еды, свежих продуктов, которые она только вчера закупила на всю неделю, с любовью и заботой разложив их по полочкам. И вот теперь в этом созданном ею порядке хозяйничает чужой человек, бесцеремонно перебирая ее покупки своими пальцами, отпуская какие-то комментарии.
— Я тебе говорю, расслабься, — он достал сыр, отломил кусок и сунул в рот, словно голодный зверь. — Мы здорово заживем. Может, я даже на работу новую выйду. Мне вчера звонили, вроде берут.
И он принялся рассказывать о каком-то собеседовании, о том, как его там чуть ли не с руками оторвали, о своем бывшем начальнике, который «полный мерзавец, ты же помнишь», после увольнения с прошлой работы лично звонил с извинениями, но он, Павел, естественно, послал его к черту. И о том, как его очередной приятель выпер его из квартиры.
Олеся слушала, прислонившись к дверному косяку, словно ей требовалась поддержка. Вдруг все стало кристально ясным и очевидным. Не было у Павла никакой любви и никакого раскаяния. Ему просто нужно было место, где можно спрятаться от жизненных бурь. В этом весь Павел: найти того, кто защитит его от тягот и ответственности.
— И я такой, а ты пойди туда-то, — закончил он какую-то бессвязную историю и вдруг взглянул на нее. — Эй, ты что, даже не слушаешь?
Олеся выпрямилась, словно стальная пружина.
— Уходи, — негромко, но твердо произнесла она.
— Что-что? — он даже не сразу понял, продолжая жевать и рыться в холодильнике.
— Уходи, — повторила она, указывая в сторону прихожей. — Бери свою сумку и выметайся. Туда, откуда пришел.
Павел медленно закрыл дверцу холодильника и обернулся.
— Ты что, не поняла? Я вернулся навсегда.
Олеся взглянула ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Тебе здесь не рады, — ответила она ледяным тоном. — Не рады настолько, что если ты сейчас же не уйдешь, я вызову полицию.
Несколько долгих мгновений Павел смотрел на нее, словно видел впервые в жизни. Как смотрят на предмет мебели, который вдруг заговорил.
— Слушай, ты чего? — он попытался перевести все в шутку, хохотнув натянуто. — Какая полиция? Мы что, в бразильском сериале?
Олеся молча достала телефон, демонстративно разблокировала экран и навела палец на кнопку экстренного вызова.
-Я тебе серьёзно говорю..я не шучу!
-Да ладно тебе..Ты что правда меня прогонишь!?Между нами ведь было столько приятного.
— Было, — отчеканила она, словно выбивая надпись на надгробном камне. — Ключевое слово — «было». Между нами — пепел, Павел. Ты сам развеял его по ветру.
— Ты просто дуешься! — взревел он, размахивая руками, словно мельница крыльями. — Ну, оступился, бес попутал! Кто без греха? Простишь, забудем! Или думаешь, я у тебя тут в очереди стою? Да на кого ты, кроме меня, смотреть-то будешь?
Олеся моргнула. Не от боли, а от внезапно пронзившей ее ясности. Он старается задеть, унизить, а она… ничего не чувствует, кроме брезгливого отторжения. Словно смотрит на раздавленную гусеницу.
— Закончил балаган? — ледяным тоном спросила она. — Уйдешь сам, или мне помочь?
— Неужели ничего не осталось? — взмолился Павел, заламывая руки. — Ни любви, ни памяти?
— Ничего.
Он прошел мимо нее, плечи понуро опущены, волоча за собой сумку, как каторжник ядро. Движения стали дергаными, нервными. И вот уже, спотыкаясь, он натягивал ботинки в прихожей, не заботясь о шнурках.
— Вспомнишь еще меня, — процедил он, исподлобья глядя на нее. — Не думай, что найдешь лучше!
— Уже, — ровно ответила Олеся, скрестив руки на груди. — Себя.
В глазах Павла плескалась неприкрытая, злобная ненависть.
— Ах ты, сука! — выплюнул он, распрямляясь во весь рост. — Я тебе этого не забуду! И это… Это еще не конец!
В последующие дни Павел дважды нарушил ее покой. Сначала, словно тень сомнения, возник через день, около десяти вечера, с помятым букетом дешевых гвоздик, словно вырванных из клумбы второпях. Хмель застилал его взгляд, а слова сочились еле слышным покаянием.
— Ты это… Ну, извини, — пробормотал он, пытаясь всучить ей цветы. — Вспылил. Бес попутал.
Олеся, окаменев, не приняла его даров и захлопнула дверь, отрезав его от себя без единого приглашения.
Второе вторжение случилось на рассвете, в пять утра. Яростный стук в дверь, казалось, вырвал сон из глаз всего подъезда. Павел, опьяненный злобой, выкрикивал бессвязные обвинения в предательстве, пророча Олесе неминуемое раскаяние. Пришлось вызвать полицию, но к приезду патруля он уже растворился в предутренней мгле.
На третий день Олеся обнаружила колесо своей машины, зверски изуродованное ножом.
А еще через день Павел подстерег ее у входа в бизнес-центр, где она работала, словно хищник, выслеживающий добычу.
— Тебе не стыдно? — его дыхание, пропитанное перегаром, опалило ее лицо. — Ты без меня – ноль, поняла? Ничто! Да тебя бы сюда и на порог не пустили, если бы не моя просьба.
Олеся, не веря своим ушам, усмехнулась:
— Что за бред? Я работаю здесь три года, Павел. Это ты устроился позже. И тебя же уволили за пьянство, а не меня.
Она попыталась обойти его, но он грубо схватил ее за локоть.
— Не смей так со мной разговаривать! — его пальцы сжали руку с такой силой, что на коже неминуемо расцветет багровый синяк.
Олеся дернулась, пытаясь высвободиться из его хватки.
— Отпусти меня сейчас же, — проговорила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе, несмотря на бушующий внутри страх.
— А то что? — он рывком притянул ее к себе. — Полицию вызовешь? Давай-давай. Думаешь, тебе поверят, а не мне?
— Думаю, поверят мне, — раздался спокойный, уверенный голос за его спиной. — И еще вон тем двум ребятам.
Оба обернулись одновременно. Вход в бизнес-центр заслоняла фигура охранника, чье лицо смутно знакомо Олесе. За его спиной, словно тени, выросли двое парней в одинаковых рубашках – коллеги из соседнего отдела. Павел выпустил ее руку, и вся его самоуверенность, казалось, вмиг испарилась.
— Да мы… разговаривали, — пробормотал он, избегая взгляда мужчин. — Просто личный разговор.
— Я не хочу с ним разговаривать, — твердо произнесла Олеся, потирая локоть. — Он меня преследует.
— Врет она все! — взревел Павел, срываясь на крик. — Это она мне жизнь сломала! Она! Я с ней жил, все для нее… А она выгнала, как…
— Чего орешь на весь двор? — миролюбиво поинтересовался один из парней, делая шаг вперед. — Не хочет человек с тобой общаться, это ее право.
— Мне кажется, вам лучше уйти, — спокойно произнес охранник. — Пока по-хорошему.
— А то что? — Павел дернулся вперед, но, встретив три неодобрительных взгляда, сник. — Ладно. Но это еще не конец!
Он развернулся и побрел прочь, злобно бормоча что-то себе под нос.
— Спасибо, — выдохнула Олеся, чувствуя, как предательски дрожат колени.
Павел трусливо ретировался, но Олеся все еще не могла прийти в себя. Этот инцидент словно что-то перевернул внутри. Она вдруг отчетливо поняла: хватит. Хватит этих вторжений из прошлого. Пора поставить точку в этой истории.
Вечером Олеся не спешила домой. Заглянула к подруге-юристу, и за чашкой чая они тщательно разобрали ситуацию. Вместе составили заявление в полицию, подкрепив его ледяными скриншотами угроз от Павла. Подруга, словно мудрая наставница, посоветовала фиксировать будущие разговоры на диктофон, и Олеся пообещала последовать ее совету, не подозревая, как скоро он ей пригодится.
Беда подкралась незаметно.
Павел поджидал ее, словно тень, у подъезда.
— Опять ты! — Олеся замерла в нескольких шагах, сжимая в руке телефон, словно оружие. — Я вызову полицию, если ты не уйдешь.
— Да хоть самого патриарха! — выкрикнул он, покачнувшись. Олеся заметила нетрезвый блеск в его глазах. — Имею право ждать где хочу! Это… общественное место!
На скамейке, словно стайка воробьев, встрепенулись пожилые соседки, жадно ловя каждое слово разворачивающейся драмы.
— Мне не о чем с тобой говорить, — отрезала Олеся, чувствуя, как холодок страха пробирается под кожу. — Прекрати это преследование.
— Это ты… — Павел сделал шаг к ней, запнувшись о бордюр. — Это ты прекрати строить из себя недотрогу! Кому ты вообще нужна?
— Боже, до чего же ты жалок, — прошептала она, включая диктофон. Голос дрожал, но в глазах плескалась решимость.
— А? — Он издал хриплый смешок, больше похожий на рык. — Я жалок? Да это ты ничтожество! Живешь в своей конуре, возомнила себя умницей? Да ты только и умеешь, что…
— Что умею? — перебила она, стараясь сохранить спокойствие. — Работать? Зарабатывать? Обеспечивать себя и платить за свою квартиру?
— Да ты… — Он побагровел от ярости, оглядываясь по сторонам, словно ища сочувствия у безмолвных свидетелей. — Ты без меня — ноль, поняла?
В его зрачках плескалась такая концентрированная злоба, что Олеся невольно отступила на шаг.
— Ты бы на себя посмотрел, — тихо произнесла она. — Бессмысленная злоба, пустые угрозы. Ты даже оскорбить нормально не можешь, только повторяешься. Отпусти меня, Павел. Все кончено.
— Ничего не кончено! — Он грубо схватил ее за плечо, обжигая кожу сквозь ткань. — Я тебе сейчас докажу!
— Эй, молодой человек! — раздался вдруг громоподобный голос за спиной Олеси.
Тетя Зина, истинная амазонка из соседнего подъезда, чья комплекция и несгибаемый характер внушали трепет, надвигалась на них, словно танк.
— А ну, руки от девки убрал!
— Вы… Это… не ваше дело! — огрызнулся Павел, не выпуская Олесю. — Слушай, ты…
Он сжал ее плечо сильнее, и Олеся невольно вскрикнула. Этот звук послужил сигналом к атаке. Тетя Зина, не долго думая, ткнула Павла в бок своей верной клюкой с такой силой, что тот охнул и разжал пальцы.
— Ах ты, старая карга! — взревел Павел, замахнувшись на старушку. Однако, опьянение сыграло с ним злую шутку: он потерял равновесие и едва не упал.
В этот самый момент из подъезда вывалился сосед Игорь Петрович, возле лавочки затормозила шумная компания подростков, а тетя Зина, словно глашатай, во всеуслышание объявила:
— Люди добрые! Вы только посмотрите! Этот алкаш проходу девушке не дает, а теперь еще и на меня руку поднял!
Павел оказался в эпицентре всеобщего внимания. Десяток пар глаз прожигали его взглядом, и было ясно, что сочувствия ему не дождаться.
— Что здесь происходит? — поинтересовался Игорь Петрович, нахмурив брови.
— Этот… человек, — Олеся старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Преследует меня. Приходит без приглашения, пишет угрозы. Я уже подала заявление в полицию.
— Врет она все! — взорвался Павел, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Она… Она мне жизнь сломала! А вы… Вы все просто…
Но что именно «все просто», он так и не смог объяснить. Из его кармана, словно по злой иронии судьбы, выпала и покатилась по асфальту полупустая бутылка. Тетя Зина, словно опытный судья, многозначительно хмыкнула.
— Думаю, нам всем пора звонить в полицию, — заявил Игорь Петрович, доставая телефон. — Коллективное заявление значительно ускорит процесс.
— Да вы… Да какого черта! — Павел задыхался от ярости, его лицо налилось багровым цветом. — Заявление?! Да я вам всем сейчас…
— Вот и хорошо, — перебила его тетя Зина, повысив голос, — пусть полиция сама разбирается, что ты нам всем сделаешь!
И Павел вдруг сник. Ярость, словно пар, вырвалась наружу, оставив после себя лишь жалкую растерянность. Он бросил на Олесю последний, испепеляющий взгляд, пробормотал что-то невнятное и, развернувшись, побрел прочь, спотыкаясь на каждом шагу. Тетя Зина проводила его взглядом и напоследок крикнула:
— И чтоб глаза мои тебя больше не видели! А то в следующий раз клюкой не отделаешься!
— И чтоб через месяц мне отчиталась! — отрезала тетя Зина, ее голос звенел сталью, пока она наливала Олесе чай на пропахшей пирогами кухне. — Чтоб научилась бить не только в лицо, но и по самым поганым болевым точкам!
Олеся тихо улыбнулась. После того памятного случая Павел словно испарился, растворился в тумане переулков. Коллективное заявление дало свои плоды: полиция не просто отмахнулась, а влепила ему такое предупреждение, что впору было заикаться. А еще, по настоянию неугомонной тети Зины, Олеся записалась на курсы самообороны. Оказалось, в этой маленькой, но крепкой женщине дремал чемпионский дух: в молодости она гремела на ковре, выбивая дух из соперниц в самбо.
— Вот увидишь, — приговаривала тетя Зина, подкладывая Олесе щедрый ломоть румяного пирога, — кулак – он тоже аргумент, когда слова бессильны! Физическая сила – она в жизни, милая, как верный щит!
Олеся кивала, чувствуя тепло домашнего очага. Она думала о том, что сила – это не только умение впечатать обидчика в стену. Это и осознание того, что ты не одинока в этом мире. Что за твоей спиной – стена из любящих сердец, готовых разорвать любого, кто посмеет тебя обидеть.