В отношении усопших есть несколько мыслей.
Первая: покойников больше нет! Фу, какая отвратительная мысль!
На того, кто ее произнесет, замашет руками все человечество без исключения: и Архиепископ Кентерберийский, и «друг степей – калмык».
Всему миру – образованному, очень образованному и совсем не образованному — отродясь известно, что покойники так же реальны, как и живые.
И почему бы их не было? Потому что я их не вижу? Но я сейчас ничего, кроме монитора не вижу. Что же – все умерли?
Другая мысль: покойники есть, но нам до них дела нет. Извините, почему это дела нет? Если они есть, то и нам до них дело есть. В покойниках числятся те, кто на меня с колыбели влиял. Например – Пушкин с Гоголем. И я точно знаю, что они есть, что они живы, тогда как не уверен, есть ли у меня сосед за стенкой. Уж больно тихо живет (соседи сверху точно есть и их слышно).
А дед мой, у которого я на руках сидел, который весь табаком пропах и от морщин был лицом похож на печеное яблоко, его что, тоже нет? Ну, вы и скажете.
Как же это я есть, а его нет, если это я у него на коленях сидел?
И он есть, и я есть.
Это дело совершенно ясное. Только я здесь, а он там. Вот и все.
Другое дело, что одни покойники – настоящие покойники, то есть вошли в Божий покой и субботствуют.
А другие покойники – беспокойники, то есть не упокоились, не субботствуют, но боятся и тревожатся, и совестью снедаются, и милости ждут, и молитвы хотят.
Ради них службы и служатся.
О тех, кто достоверно свят, мы не переживаем, но уже они переживают о нас и в Духе Святом ходатайствуют о грешниках воздыханиями неизглаголанными.
Умер чудотворец Николай, и он молится обо мне, если я его об этом прошу. Умер мой дедушка, и я молюсь за него время от времени, да приблизит его к Себе Господь и да простятся ему грехи вольные и невольные. Умру и я, что также несомненно, как то, что формула воды – Н2О.
И мысля о смерти своей, я мыслю о великой и страшной перемене, которая вверх дном перевернет мой привычный мир и уведет меня в незнаемую страну, которую я пока лишь учусь чувствовать.
Эта перемена заставит посмотреть со стороны на собственное тело, брошенное так, как бросают, не успев сложить, одежду.
И мама часто складывает разбросанные вещи детей. а кто-то другой будет опрятывать, приводить в благообразный вид, омывать, одевать и складывать руки на груди у моего брошенного тела.
Но память, воля, сознание отлетят, взявшись за руки, и останутся в той части существа, которая не подвержена тлению.
Думая об этом переходе, святой Иоасаф Белгородский на всяк час молился: «О! Господи, в час смерти моей не оставь душу раба Твоего в странствии сущего»
А Достоевский устами старца Зосимы говорит: «На каждый день и когда лишь можешь, тверди про себя: «Господи, помилуй всех днесь пред Тобой представших».
Ибо в каждый час и в каждое мгновенье тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле, и души их становятся пред Господом. И сколь многие из них расстались с землею отъединено, никому не ведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет.
И вот, может быть, с другого конца земли вознесется ко Господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты не знал его вовсе, а он – тебя. Сколь умилительно душе его, ставшей в страхе пред Господом, почувствовать в тот миг, что есть за него молельщик, что осталось на земле человеческое существо и его любящее.
Да и Бог милостивее воззрит на обоих вас, ибо если уж ты столь пожалел его, то кольми паче пожалеет Он, бесконечно более милосердный и любовный, чем ты. И простит его ради тебя».