Ткачиха стояла на опушке и смотрела, как догорает её дом. Пламя не жаловало — оно очищало. Ветви скрипели, как если бы деревья шептали: «Время вышло». У ног сидел Волк — старый спутник, чуткий к миру и тишине.
— Куда мы пойдём теперь? — спросил Волк, подняв глаза на Ткачиху.
— В Белокаменный город. Нас там уже никто не помнит. Почти 300 лет прошло. Начнём всё сначала.
В темной глубине леса они вышли к озеру. Оно было тёмным, гладким, как зеркало. Луна висела над ним ровно, будто сама вода держала её отражение.
Ткачиха остановилась. Волк лёг у её ног. Он знал: это место — священное.
Ткачиха подошла к воде, опустила ладони в холодную гладь и прошептала заклинание:
- Из памяти мира, из песни во сне, так и ты приплыви ко мне.
Из глубин появилась тень. И с каждым мгновением она становилась всё яснее, белее, светлее — это был Лебедь.
Она плыла неспешно, уверенно, как будто знала путь. Подплыла прямо к Ткачихе. Их лбы соприкоснулись. Мгновение длилось в вечность.
— Тебе пора, — сказала Ткачиха тихо, почти не дыша. — Лети в Белокаменный город. На наше озеро. Найди Власия. Скажи ему, что мы в пути. Пусть растопит печь и приготовит наш дом.
Лебедь взглянула ей в глаза. Кивнула. И поднялась в небо — тихо, как снежинка. Прямо в лунный свет.
Они двинулись в путь под полной луной. Шли сквозь леса и деревни, нигде не задерживаясь. Как долго шли — никто не знает. А может, время и вовсе перестало существовать.
И вот, перед ними вырос Белокаменный город. Белый, светлый, чужой и в то же время родной.
— Ну что ж, мы пришли, — тихо сказала Ткачиха.
На дороге у городских врат лежал чёрный кот, раненный, запылённый.
— Что с тобой случилось? — спросила Ткачиха.
— Люди… — прохрипел кот. — Считают, что я приношу несчастье. Что я — просто чёрный кот. Поймали и избили, будто я виноват в их бедах.
Ткачиха качнула головой и усмехнулась: — Смешные люди. В магию не верят, а в приметы — верят до дрожи.
— Давно ты здесь живёшь?
— О да, я древний. Я многое видел.
— Не знаешь, сохранился ли дом лесника?
— Сохранился. Живёт там теперь лесник по имени Влася. Дом его — за чертой города.
Ткачиха вынула из корзины настойку из трав и и промыла раны коту. Он зажмурился от облегчения и сказал:
— Возьми меня с собой. Я буду служить тебе. Я знаю, кто в городе главный, кто притворяется, кто забыл, кто помнит. Я нужен тебе.
— Хорошо, будешь Люцифером, — сказала Ткачиха. — Это сильное имя. Означает: «Несущий свет». Люди боятся чёрных котов, а ведь это они чаще всего несут защиту.
Кот лёг в корзину. Волк шёл рядом. Город ждал.
Они прошли улицы, площади, рынки. Ткачиха смотрела на дома — стены новы, одежда изменилась, ритм стал иным. Но люди… люди остались прежними.
Люцифер шептал ей:
— Здесь мэр труслив. А вот та женщина — носит в себе боль. Вон тот торговец — хочет стать целителем, но боится. А этот мальчик вчера видел сон о тебе…
На окраине города они нашли дом. Старый, покрытый мхом, но живой. Из трубы шёл дым.
Она постучала в дверь — три раза, как учили в старину: один за землю, один за небо, один за душу.
Но никто не открыл.
Ткачиха подождала ещё немного, прислушалась. Тишина в доме не была пустой — в ней жило знание.
Она толкнула дверь — и та, тихо скрипнув, открылась сама.
Внутри пахло свеже испеченным хлебом, сосновыми дровами и сушёной мятой.
На столе — белое полотно, как свежий снег, на нём — самовар, горячий, с тонкой струйкой пара.
Рядом — деревянная миска с булками, крынка с молоком, будто только что поставлена.
В печи потрескивал огонь — живой, приветливый, как старый друг,
и казалось, что кто-то только что вышел — или ждал её всё это время.
Фендрир, верный Волк, лёг у порога. Люцифер устроился у печки. Ткачиха развесила травы, расставила сундучки, разложила предметы силы. Заварила чай. Села ждать.
Вечером — стук в дверь.
— Заходи, Велес. Я знаю тебя.
Вошёл большой, бородатый, пахнущий дымом и землёй мужчина.
— Здравствуй, Ткачиха.
— Здравствуй, Велес.
Они пили чай молча. Потом она рассказала: как вытаскивала полотно Вселенной, как время сместилось, и как она снова пришла — делать своё дело.
— Я знал, что ты вернёшься, — ответил Велес. — Пространство треснуло. Время повернулось вспять. Я чувствовал, как твоё дыхание возвращается в город. Я приготовил для тебя дом. Ты нужна здесь.
Прошли дни. Лес оттаял от её шагов, а ветер знал её имя. Ткачиха снова бродила по утренним тропам, собирая травы — шёпотом, ладонями, знанием. Одна трава — от тоски, другая — от молчания, третья — чтобы вспомнить, зачем ты живёшь.
А потом она вышла на рынок. Не громко, не с криком, не с прилавком. Просто — с корзиной и глазами, которые всё видят.
Сначала подходили тихо. Один — с болью в плече, другой — с болью в сердце. Женщина пришла, чтобы перестать плакать, а мальчик — чтобы снова видеть сны.
Слух пополз, как тёплый дым: на рынке появилась бабушка с травами. Но она лечит не зельем, а взглядом и словом.
И люди стали приходить. Не просто за каплями и листьями. А за ответами, за тишиной, за тем, чего нельзя найти в аптеке и спросить у соседа.
Люди брали снадобья, благодарили и уходили. Но со временем кто-то начинал задерживаться. Спрашивал тихо, почти шёпотом: «А если не тело болит, а внутри щемит?», «А если сон не приходит уже много ночей?», «А если с матерью не могу поговорить, хоть она и умерла?»
Ткачиха смотрела в глаза и отвечала не всем, а только тем, кому было пора: «Приходи. За город, в дом у леса. Там будет тише. Там я смогу разложить твоё полотно».
Так и стали приходить. Не гурьбой, не с шумом — один пришёл ночью, другой под дождём, кто-то вёл за руку ребёнка, а кто-то — свою тень. И дом ожил. В нём снова трещала печь, дымились чашки, а на подоконнике сидел чёрный кот, который всегда знал, кого впускать, а кого — нет.
Люди приходили за исцелением. А иногда — просто посидеть в тишине, где слышно, как ткутся судьбы. Приходили — чтобы вспомнить, кто они. И уходили — как будто что-то оставили… и что-то забрали.
Так Ткачиха снова делала то, ради чего была рождена — раскладывала нити, слышала шёпот боли, вплетала свет в чужие судьбы. До тех пор, пока не затрещит новое пламя.
Пока снова не откроется переход. Пока кто-то не осмелится сказать:
«Я готов дотронуться до полотна Вселенной».