Сон. Эта великая мистерия, разыгрываемая в театре черепной коробки. Каждую ночь мир растворяется, как кусок сахара в абсенте, оставляя лишь горьковатое послевкусие несказанного. И тогда, о, тогда! – включается Проектор.
Не тот, что скрипит пыльными шестернями в кинобудке забытого кинотеатра. Нет. Проектор куда более древний, архаичный, встроенный в саму субстанцию спящего разума. Он извергает не луч света, но луч памяти, смешанной с желанием, страхом и космической пылью невоплощенных возможностей. И на экране внутреннего века, натянутом туго, как барабанная перепонка ангела отчаяния, возникает Голограмма.
Мир. Тот самый, что днем кажется таким плотным, неопровержимым – булыжник мостовой, скрип двери, кисловатый запах прокисшего вина. Но во сне он лишь мерцающая проекция. Фантом, сотканный из электрических импульсов и коллективных галлюцинаций, именуемых "реальностью". Каждый спящий единственный зритель в этом бесконечном зале. Его личная Косморама. Его приватный Ад, или Рай, или тоскливое предместье между ними.
Представьте: спящий мозг как алхимический реторта. В нее сбрасываются обрывки дня: лицо прохожего с родинкой у глаза, обрывок разговора о ценах на селедку, тень от фонаря, легшая на стену неестественным углом. Туда же стекают соки подсознания, древние страхи, похожие на окаменелых трилобитов, неосуществленные вожделения, пахнущие жасмином и гнилью, смутные воспоминания о других жизнях, или, быть может, о жизни иной, параллельной, протекающей в щелях этой. И всё это варится на медленном огне нейронных синапсов. Кипит, переливается, меняет цвета от индиго тоски до кроваво-красного ужаса или бледно-зеленого блаженства.
И вот фокус! – из этого хаотического варева кристаллизуется образ. Не просто картинка. Цельный мир. Голограмма. Объемная, осязаемая до мурашек на несуществующей коже. В ней можно ходить по знакомым, но странно пустым улицам, где фонари горят зеленоватым, чужим светом. Можно касаться стен, и они будут холодными и влажными, как плиты склепа. Можно встретить умерших, и они скажут что-то важное, но на языке, забытом еще до Вавилонской башни. Смысл ускользает, как ртуть из разбитого термометра, оставляя лишь чувство ледяной тяжести в груди.
Иллюзия совершенна. Плотность голограммы такова, что спящий верит. Верит в боль от призрачного ножа, в сладость от поцелуя фантомных губ, в неотвратимость погони теней по коридорам сновиденческого дворца. Он пленник собственного проектора. Тюремщик и узник в одном лице, запертый в камере света и тени, которую сам же и генерирует из сырья дневных обманов и ночных откровений.
А что там, за экраном? За пределом этой мерцающей проекции, питаемой спящим мозгом? Тьма? Или Иной Проектор, куда более грандиозный, чей луч пронизывает всех нас и бодрствующих, и спящих, создавая великую коллективную голограмму под названием "Явь"? Может, и день наш лишь сон какого-то гигантского Сомнамбулы, чей мозг варит в своей реторте наши маленькие жизни? И наши "реальные" булыжники, двери и запахи прокисшего вина – лишь более устойчивые, от частого воспроизведения, фантомы в его бесконечном ночном кошмаре?
Просыпаясь, мы гасим свой проектор. Мир-голограмма гаснет, как экран старого телевизора, схлопываясь в точку небытия где-то в глубине височных долей. Остается лишь смутный осадок и чувство дежавю, необъяснимая тревога, обрывок мелодии, которой никогда не существовало. И мы встаем, чтобы снова включиться в большую голограмму дня, не ведая, что и она лишь сон наяву. Лишь мерцание в сознании Вечного Спящего, чей храп – это шум галактик, а сновидения – вспышки сверхновых в бездонном черепе Вселенной.
И так каждую ночь. Бесконечный сеанс. Кино для одного. Голограмма в голограмме. Сон внутри сна. Майя в квадрате. И нет выхода из кинозала, ибо билетер ты сам. И пленка бесконечна. И проектор работает на вечном двигателе забвения и вспоминания. Сладких снов, Сомнамбула. Твой мир уже включен.