Дело было в четверг. Или в пятницу. Календарь лежал на боку и молчал. Александр Сергеевич Пушкин сидел на табуретке. Табуретка тоже сидела. Пушкин смотрел в стену. Стена была белая. Очень белая. Так бела, что Пушкин подумал: "Вот бы снег такой". Но снега не было. Был Гоголь.
Николай Васильевич Гоголь стоял посреди комнаты. Он стоял очень прямо. Прямо как палка. Палка была бы позавидовала. Гоголь был одет в сюртук. Сюртук был коричневый. Или зеленый? Трудно сказать. В комнате пахло ватой. Или Гоголем? Тоже трудно сказать. Гоголь смотрел в потолок. Потолок был высокий. Очень высокий. Так высок, что Гоголь подумал: "Вот бы мысль такую". Но мысли не было. Был Пушкин.
Вдруг Пушкин встал. Табуретка вздохнула с облегчением. Пушкин подошел к Гоголю. Подошел очень близко. Так близко, что кончик носа Пушкина коснулся пуговицы Гоголя. Пуговица была круглая. Очень круглая.
"Николай Васильевич," – сказал Пушкин. Голос у него был тихий. Как шорох мыши по белой бумаге.
"Александр Сергеевич?" – отозвался Гоголь. Не опуская глаз с потолка. Голос у него был глухой. Как стук картофелины о дно пустого ведра.
"Вы очень... литературный," – констатировал Пушкин.
"Вы тоже," – вежливо парировал Гоголь. Его нос слегка дрогнул. Или это показалось?
Пушкин задумался. Он посмотрел на Гоголя. Посмотрел внимательно. На сюртук. На брюки. На сапоги. Сапоги были блестящие. Очень блестящие. Так блестели, что Пушкин увидел в них отражение своего левого уха. Ухо было обыкновенное.
"Вы... съедобны?" – вдруг спросил Пушкин. Совершенно серьезно. Как будто спросил: "Который час?" или "Где чернила?".
Гоголь медленно опустил глаза. Посмотрел на Пушкина. Посмотрел долго. Его глаза были как две темные пуговицы. Или две маленькие дырочки в черном сукне.
"Теоретически... да," – ответил Гоголь после паузы. Пауза была длинная. Как сосиска. – "Но практически... неизвестно. Не пробовал."
Пушкин кивнул. Это было логично. Он всегда уважал логику. Даже странную. Особенно странную. Он открыл рот. Рот был обыкновенный. С зубами.
Потом случилось нечто. А именно: Пушкин взял Гоголя за локти. Локти были острые. Пушкин приподнял Гоголя. Гоголь не сопротивлялся. Он висел в воздухе. Как пустой сюртук. Ноги его болтались. Сапоги все так же блестели. Пушкин поднес Гоголя ко рту. Ко рту своему.
И съел. Съел полностью. Начиная с головы. Голова была твердая. Но Пушкин справился. Потом шея. Шея была тонкая. Потом сюртук. Сюртук был сухой. Но Пушкин жевал упорно. Потом брюки. Брюки были шерстяные. Немного царапали горло. Потом сапоги. Сапоги были жесткие. Хрустели, как сухари. Или как хворост в печке. Потом ничего не осталось. Ничего, кроме запаха ваты. Или Гоголя?
Пушкин стоял посреди комнаты. Он чувствовал себя сытым. Очень сытым. И немного тяжелым. Внутри у него лежал Гоголь. Целиком. Как сверток. Или как идея для повести.
Он подошел к окну. Посмотрел на улицу. Шел дождь. Капли стучали по стеклу. Тук-тук. Тук-тук. Как будто кто-то стучит изнутри. Изнутри Пушкина. Пушкин прислушался. Потом покачал головой.
"Нет, Николай Васильевич," – сказал он тихо, но твердо. – "Вы уже съедены. Лежите смирно. Переваривайтесь."
И Гоголь внутри затих. Стал тихим. Как вата. Или как недописанная страница.
Пушкин сел обратно на табуретку. Табуретка опять застонала. Пушкин смотрел в белую стену. Теперь ему казалось, что стена не такая уж белая. На ней проступали тени. Тени шинелей. Тени носатых лиц. Тени летящей тройки. Или это просто было несварение?
Он почувствовал, как внутри зашевелилась мысль. Мысль была странная. Огромная. Как "Мертвые души". Или как "Медный всадник". Но пока еще сырая. Не переваренная до конца.
"Литература," – подумал Пушкин, глядя на тень, похожую на Ноздрева, танцующего на уровне его печени. – "Это когда одного писателя съедает другой. Для пользы дела. И для сытости духа. Футуристично."
Он отрыгнул маленькое перышко. Перышко было гусиное. Или индюшачье? Трудно сказать. Оно медленно опустилось на пол. Пушкин смотрел на него и улыбался. Улыбка была загадочная. Как "Пиковая дама".
Так и закончилось это дело. В пятницу. Или в четверг. Календарь так и не встал. Он знал: некоторые вещи лучше наблюдать лежа. Особенно когда Пушкин ест Гоголя. Это очень поучительно. И питательно для ума.