Тени Забвения
1.
Деревня Забвенье тонула в предгрозовой духоте конца июня. Воздух был густым, как кисель, пропитанным запахом нагретой за день пыли, хвои с дальнего бора и едва уловимым, но стойким душком гниющей травы в канавах вдоль единственной улицы. Солнце, багровое и неохотное, кренилось к горизонту, отбрасывая длинные, искаженные тени от покосившихся изб и полуразрушенных сараев. Когда-то Забвенье было живым – здесь кипела работа в колхозе, смеялись дети, гуляли свадьбы. Теперь же, после всех тех «реформ» и «лихих» девяностых, оно доживало свой век, как старый, больной пес, забытый хозяевами. Молодежь сбежала в город, старики потихоньку угасали в своих темных клетушках, а среднее поколение спивалось или влачило жалкое существование на редких подработках. Оставались лишь призраки прошлого, да тишина, такая густая, что в ней слышалось биение собственного сердца.
Сергей, пятнадцатилетний паренек с острыми скулами и слишком взрослыми для его возраста глазами, сидел на крыльце своего дома – одного из немногих еще поддерживаемых в относительном порядке. Дом был старым, бревенчатым, краска на наличниках давно облупилась, обнажив серую, потрескавшуюся древесину. Сергей чистил старый велосипед «Урал», доставшийся ему от деда. Тряпка скрипела по раме, снимая слои пыли и дорожной грязи. Каждая царапина на металле была ему знакома, как собственные ладони. Велосипед был его единственным окном в мир за пределами этой умирающей деревни – в соседний поселок, где была школа, и где иногда, очень редко, показывали кино в клубе.
Он взглянул на небо. Тучи клубились на западе, тяжелые, свинцово-синие, с грязно-желтыми подпалинами по краям. Гроза будет крепкая. Воздух электризовал кожу, заставляя мелкие волоски на руках вставать дыбом. Сергей почувствовал знакомое щемящее чувство – смесь тоски и беспричинной тревоги. Оно всегда накатывало перед грозой в Забвенье. Особенно в последнее время.
2.
– Серега! Эй, Серега-а-а!
Голос сорвался с перекатом, гулко разнесясь по пустой улице. Из-за покосившегося забора соседнего дома, давно опустевшего и медленно разваливающегося на глазах, выскочил Пашка. Павел Сомов. Его друг, а по большому счету, единственный приятель в Забвенье их возраста. Пашка был коренастым, румяным, с вечно взъерошенными соломенными волосами и взглядом, в котором читалась готовность к любой, самой дурацкой авантюре. Сейчас он запыхался, его футболка с полустертым логотипом какой-то давно забытой группы липла к спине.
– Ну что, киснешь тут? – Пашка плюхнулся рядом на ступеньку, отодвинув велосипедное колесо. От него пахло потом и пылью полевых дорог. – Слышал, старуха Феня опять свою пластинку заело?
Сергей хмыкнул, продолжая чистить цепь. Старуха Феня, жившая в конце улицы, была местной достопримечательностью. Полуслепая, полуглухая, она целыми днями сидела у окна и слушала старый патефон с единственной пластинкой – довоенными песнями Утесова. Пластинка была изрядно поцарапана, игла прыгала, но Феня слушала ее снова и снова, кивая тактом своей седой головой. И когда пластинку «заедало», она начинала громко, монотонно выть, подражая застревающему звуку. Это было одновременно жутковато и бесконечно грустно.
– Да, часа полтора назад. «Утомленное солнце» на середине застряло. Как войдет, так и воет: «Уууу-оооомл-ееееннооеее... уууу...» – Сергей неуклюже скопировал. – Бабка Лиза сказала, что это к худу. Кто-то помрет, мол.
– Бабка Лиза каждую тень под забором к покойнику приписывает, – отмахнулся Пашка, но в его голосе прозвучала нотка неуверенности. Суеверия в Забвенье были не просто развлечением – они были частью воздуха, которым дышали. – Лучше б она про нашу лесную бабу рассказы не плодила. У меня после ее баек прошлой ночью спать не мог – скрип каждый казался, что она под окном.
Сергей отложил тряпку. «Лесная баба». Так в деревне шепотом называли ту, о ком старались не говорить вслух. Ведьму. Истории о ней были обрывочными, пугающими, передаваемыми из уст в уста с оглядкой на темные углы. Кто-то видел странный огонек глубоко в лесу за рекой Старицей. Кто-то слышал нечеловеческий смех в непроглядную осеннюю ночь. Собаки в деревне перед грозой выли особенно жалобно, а коты шипели на пустоту. Говорили, что пропадали домашние животные. Куры. Кот Василия-плотника. А прошлой осенью не вернулась домой старуха Агафья, пошедшая за клюквой. Нашли только ее корзинку, опрокинутую у края болота, что звалось Черным Зыбуном. И в корзинке... лежала кукла-мотанка, сделанная из черной, как смоль, шерсти, с глазами из бусинок, которые казались слишком живыми. Говорили, это она. Лесная баба. Помечает.
– Фигня это все, – сказал Сергей громче, чем нужно, словно пытаясь убедить самого себя. – Старухи дурью маются от безделья. Кто в лесу жить будет? Волки? Медведи?
– Ага, а куда делась Агафья-то? – Пашка понизил голос, его глаза стали круглыми. – И кукла эта... Мать моя, когда про нее услышала, аж перекрестилась, сказала: «Старая метка. Не к добру». И велела после заката за реку ни ногой. Говорит, там ее земля. За Старицей.
Они замолчали. Тишина деревни, обычно давящая, сейчас казалась зловещей. В ней отчетливо слышалось гудение мух где-то под крыльцом, далекий скрип флюгера на крыше бывшего Дома культуры – теперь заколоченного здания с выбитыми окнами, похожего на череп. И еще... еще казалось, что из леса, за рекой, доносится едва уловимый шелест, не похожий на шум ветра в кронах. Словно кто-то огромный и невидимый осторожно пробирается сквозь бурелом.
3.
– Ладно, хватит страшилки рассказывать, – Сергей встал, пытаясь стряхнуть налипшее ощущение холода, хотя жара не спадала. – Поможешь колесо подкачать? Камера спустила, видимо, гвоздь подцепил вчера.
Они зашли в сени – темное, прохладное помещение, пахнущее старым деревом, землей и чем-то еще – затхлостью заброшенности, которая медленно, но верно подбиралась и к этому дому. Сергей достал насос. Скрипучие звуки заполонили сени, смешиваясь с их дыханием.
– Слушай, а что там с Ленкой из поселка? – спросил Пашка, переминаясь с ноги на ногу. – Вроде, она тебе нравится?
Сергей почувствовал, как кровь приливает к щекам.
– Да ну... обычная. Учится хорошо.
– Ого! «Обычная»! – Пашка фыркнул. – А у тебя уши красные, как у деда-алкаша после поллитры! Признавайся, говорил с ней?
– Пару раз. Про домашку. Она по алгебре сильная.
– «По алгебре сильная»! – передразнил Пашка. – Романтик! Надо пригласить ее... ну, не знаю... на пикник! На Черный Камень! – он выпалил это с азартом.
Сергей резко отпустил ручку насоса. Воздух с шипом вырвался из ниппеля.
– Ты спятил? На Черный Камень? После всего, что говорят?
Черный Камень – огромный валун, поросший лишайником цвета запекшейся крови, лежал на самом краю Черного Зыбуна, как раз за рекой Старицей. Место было проклятое испокон веков. Говорили, что там в стародавние времена сожгли колдунью. Или не одну. Что камень впитал в себя их злобу и боль. Что ночью от него идет холод, даже в жару. Что возле него пропадают люди. Или сходят с ума. Бабка Лиза клялась, что видела, как однажды в полнолуние над камнем кружились огненные шары, а из-под земли доносился стон. Ходить туда, особенно после заката, считалось чистым безумием. И уж тем более приглашать туда девчонку из поселка!
– Да ну, бред же! – Пашка пытался казаться храбрым, но в его глазах мелькнул тот же страх, что и у Сергея. – Легенды тупые! Камень как камень. Вид оттуда – огонь! На все болото и лес! Представляешь, закат с такого места? Она обалдеет!
– Она обалдеет, если мы ее туда живьем приведем, а назад она уже не вернется, – мрачно сказал Сергей, нажимая на насос с удвоенной силой. – Или вернется не такая. Забыл, что отец твой рассказывал? Про то, как он в молодости с братом ходил туда на спор? И брат его потом месяц не разговаривал, а потом уехал в город и спился? Говорил, что у камня ему что-то шепнуло. Что-то... липкое и злое.
Пашка помрачнел. История про его дядю была не легендой, а горькой семейной правдой.
– Ладно, ладно, – буркнул он. – Не на Черный Камень. Придумаем что-нибудь... Может, просто к реке? На песчаную косу ниже по течению? Там красиво.
– Это другое дело, – Сергей кивнул, чувствуя, как напряжение немного спало. Коса была в пределах видимости деревни, считалась безопасной. – Только гроза скоро. Надо успеть до нее.
Он закончил подкачивать колесо. Воздух в сенях стал тяжелым, насыщенным озоном. Первые крупные капли дождя забарабанили по крыше, словно нетерпеливые пальцы. Гром прокатился глухим, отдаленным ворчанием где-то за лесом. За Старицей.
4.
– Пошли ко мне, – предложил Пашка. – У меня мать пирог с капустой испекла. И радио есть. Может, про грозу что скажут.
Они вышли из сеней. Дождь уже набирал силу, превращая пыльную улицу в грязное месиво. Небо потемнело, стало почти ночным, разрываемое лишь редкими, ослепительными вспышками молний, которые на мгновение выхватывали из мрака уродливые очертания заброшенных домов – зияющие глазницы окон, покосившиеся крыши, как сломанные крылья. Ветер завыл в печных трубах, заскрипел ставнями на пустой избе напротив. Скрип был протяжным, скрежещущим, как будто кто-то невидимый пытался выбраться наружу.
Они побежали по улице, пригнув головы, шлепая по лужам, которые росли на глазах. Мимо промелькнул темный силуэт церквушки с обвалившейся колокольней – еще один памятник ушедшему времени. Рядом с ней, на старом кладбище, сквозь пелену дождя белели покосившиеся кресты и памятники. Сергею показалось, что он увидел движение среди могил – темную фигуру, скользящую между плит. Он резко дернул головой, но там уже ничего не было. Только мокрые кусты сирени, дико колышущиеся на ветру.
– Ты что? – крикнул Пашка, оборачиваясь.
– Ничего! Показалось! – отозвался Сергей, ускоряя шаг. Сердце колотилось где-то в горле.
Дом Пашки был чуть дальше, почти на выезде из деревни, рядом с тем самым лесом, который начинался сразу за огородами. Дом казался островком света и тепла в этом внезапно наступившем хаосе. Они ворвались в сени, отряхиваясь от воды, смеясь от нервного облегчения. В избе пахло свежей выпечкой, печным теплом и чем-то уютно-домашним. Мать Пашки, полная, добрая женщина с усталыми глазами, поставила перед ними по куску горячего, дымящегося пирога.
– На, детки, грейтесь. Гроза разыгралась не на шутку. По радио сказали, шквалистый ветер, град возможен.
Они ели, слушая, как дождь яростно хлещет по стеклам, а ветер воет за стенами, как раненый зверь. Радио трещало помехами, сквозь которые едва пробивались обрывки фраз диктора: «...циклон надвигается... усиление до... берегите...». Внезапно свет лампочки под потолком мигнул, погас, снова зажегся тусклее, потом вспыхнул ярко и снова погас. Наступила кромешная тьма, нарушаемая только вспышками молний, на секунду врывавшихся в окна, замораживая испуганные лица.
– Опять свет! – вздохнула мать Пашки. – Свечи, Пашенька, принеси. И спички.
Пашка заковылял в темноте. Сергей сидел неподвижно, прислушиваясь. Сквозь шум дождя и вой ветра ему почудилось... что-то еще. Негромкий, визгливый звук. Как царапанье. Не по стеклу. По самой стене дома. Снаружи. Со стороны леса.
– Вы слышите? – шепотом спросил он.
Мать Пашки насторожилась.
– Что, Серёженька? Ветер, наверное. Ставня где-нибудь оторвалась...
Но звук повторился. Ближе. Царап-царап-царап... Металлический, противный. Как будто кто-то с длинными, острыми ногтями медленно проводил по обшивке дома.
– Это кот, наверное, Васька наш, – сказала женщина, но в ее голосе зазвучала тревога. – Забежал от грозы под крыльцо...
Сергей знал, что Пашкин кот, старый и ленивый Васька, боялся дождя как огня и никогда не выходил из дома в такую погоду. Он сидел где-то в тепле, под печкой.
Царапанье стало настойчивее. Быстрее. Оно перемещалось вдоль стены. От окна... к двери в сени.
– Мам... – дрогнувшим голосом позвал Пашка, возвращаясь со свечами и спичками. Он тоже слышал.
Молния ударила где-то совсем рядом – ослепительно белый свет на миг заполнил комнату, отбрасывая резкие, прыгающие тени. Одновременно грянул гром, такой оглушительный, что задрожали стекла в рамах. В ту же секунду что-то тяжелое и мокрое с глухим стуком упало на крышу, проскребая по шиферу, и скатилось вниз, затихнув у стены.
Все трое вскрикнули. Мать Пашки перекрестилась дрожащей рукой.
– Господи, сохрани и помилуй... Ветка, наверное... Или градина большая...
Но Сергея пронзила ледяная уверенность: это была не ветка. Звук был слишком... мясистым. Живым. Или недавно бывшим живым.
5.
Они зажгли свечи. Желтые, трепещущие язычки пламени отбрасывали ненадежный свет, усиливая тени в углах комнаты, делая их глубокими и зловещими. Царапанье прекратилось так же внезапно, как началось. Но тишина, наступившая после, была еще страшнее. Даже дождь будто притих на мгновение, затаив дыхание. Только ветер продолжал выть, но теперь его вой звучал не просто сердито, а... насмешливо. Злобно.
– Может... может, проверить? – неуверенно предложил Пашка, глядя на запертую дверь в сени.
– Сиди! – резко сказала его мать. – Никуда не ходи! Сидим и ждем, пока гроза не пройдет. И свет не даст Бог вернется.
Они сидели в напряженном молчании, прислушиваясь к каждому шороху за стенами. Сергей ловил себя на том, что неосознанно прислушивается к звукам со стороны леса. К тому месту за рекой, где, по слухам, была ее земля. Где лежал Черный Камень. Его воображение, разогретое страхом и рассказами, рисовало жуткие картины: темную, сгорбленную фигуру, бредущую под дождем сквозь лес, не обращая внимания на ветер; длинные, костлявые пальцы с грязными, обломанными ногтями, которыми она царапала стену; мокрую, спутанную седину, прилипшую к лицу, на котором вместо глаз – две черные, бездонные дыры...
Внезапно где-то совсем близко, под окном, громко и жалобно взвыла собака. Звук был полон такой тоски и ужаса, что по спине Сергея побежали мурашки. Вой оборвался на высокой ноте, перейдя в сдавленный визг, а потом... в хлюпающий, чавкающий звук, как будто что-то большое и сильное рвало мокрую ткань.
– Боже... – простонала мать Пашки, закрыв лицо руками. – Это же Жучка... соседская Жучка...
Пашка побледнел как полотно. Сергей почувствовал, как его собственные руки стали ледяными. Они сидели, не шевелясь, замерзшие от ужаса. Чавкающий звук длился недолго, может, минуту. Потом наступила тишина. Глубокая, мертвая тишина, нарушаемая только завыванием ветра, которое теперь казалось злорадным.
Прошло еще десять минут. Казалось, вечность. Дождь начал стихать, превращаясь из ливня в нудную морось. Ветер тоже немного утих. Мать Пашки осторожно поднялась.
– Наверное... прошло. Пойду, посмотрю, что там с крышей... – голос ее дрожал.
– Мама, не ходи! – схватил ее за руку Пашка.
– Надо, сынок. Если шифер пробило, зальет все... – Она зажгла керосиновую лампу – более надежный источник света, чем свечи. Дрожащей рукой отодвинула засов на двери в сени и осторожно приоткрыла ее.
Холодный, влажный воздух, пахнущий дождем, землей и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным запахом гнили – ворвался в избу. Мать Пашки сделала шаг в сени, подняв лампу. Свет выхватил из темноты груду мокрых дров у печки, висящие тулупы...
И тут она вскрикнула. Коротко, отрывисто, как от удара. Лампа выпала у нее из рук, упала на земляной пол, стекло со звоном разбилось, и пламя с треском вспыхнуло на пролитом керосине, осветив сени на мгновение ярким, пляшущим светом.
Сергей и Пашка вскочили, парализованные ужасом. В свете пожравшего керосин пламени они увидели то, что заставило крикнуть их мать.
Напротив двери, на грубой деревянной стене сеней, было нарисовано что-то темное, липкое, еще влажное. Не краской. Чем-то другим. Знак. Простой и кошмарный. Круг. А внутри него – перевернутая, грубо начертанная фигурка человека с раскинутыми в стороны руками и ногами. Знак был высотой с ладонь. И от него тянулись вниз три струйки той же темной, почти черной субстанции.
Пламя погасло так же быстро, как вспыхнуло, погрузив сени обратно во мрак. От него осталось лишь слабое тление тряпки, на которой оно горело, да едкий запах гари и... и тот сладковатый запах гнили, который теперь стал сильнее. Запах крови. Старой, запекшейся крови. Знак был нарисован кровью.
Мать Пашки, рыдая, отползла назад, в избу. Пашка стоял как вкопанный, его глаза в темноте были огромными, полными немого ужаса. Сергей чувствовал, как его собственное тело охватывает леденящий холод, идущий изнутри. Его мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение: шутка хулиганов? Но кто? В такую погоду? И чем? Животное? Какое животное рисует такие знаки?
Он услышал тихий звук. Шуршание. Прямо над головой. На чердаке. Что-то маленькое, юркое, передвигалось по стропилам. Мышь? Но звук был... другим. Более жестким. Как будто что-то с хитиновыми лапками. И шелестело не только по дереву, но и как будто... по бумаге? По сухим листьям?
Шуршание перемещалось. Спускалось ниже. К люку на чердак, который находился как раз в углу сеней.
– Пашка... – прошептал Сергей, не в силах громче. – На чердаке... что-то есть...
Пашка молча кивнул. Он тоже слышал. Он потянулся в темноте, нащупывая ручку кочерги, стоявшей у печки. Его пальцы дрожали.
Шуршание у люка усилилось. Послышалось царапанье по дереву. Потом – тихий, но отчетливый щелчок. Как будто отщелкивается маленький замочек. Или... ломается тонкая щепка.
Квадрат черного люка был чуть светлее окружающей темноты. И вот на его фоне появилось... нечто. Маленькое. Темное. Оно вылезло из люка и замерло на краю, словно осматриваясь. Свет из избы через приоткрытую дверь был тусклым, но Сергею показалось, что у существа слишком много ног. Или это были не ноги, а что-то другое? Оно медленно поползло вниз по стене, к тому месту, где был нарисован жуткий знак.
– Света... – хрипло прошептал Пашка. – Дайте света!
Его мать, всхлипывая, зажгла спичку. Дрожащее пламя осветило сени.
Существо на стене замерло. И Сергей увидел его.
Это была муха. Огромная, невообразимо огромная муха. Размером с его ладонь. Ее тело было глянцево-чёрным, брюшко раздутым и пульсирующим. Крылья, сложенные на спине, отливали радужным, маслянистым блеском. Но самое жуткое были глаза. Огромные, фасеточные, занимавшие почти всю голову, они светились тусклым, зловещим красноватым огоньком, как угольки из печки. И казалось, что в этих тысячах крошечных линз отражается не просто свет спички, а бесконечная, холодная злоба. А между сегментами ее хитинового панциря виднелись волоски... слишком густые, слишком похожие на человечьи.
Муха повернула свою ужасающую голову в их сторону. Ее хоботок, длинный и острый, как медицинская игла, шевельнулся. И вдруг... она открыла рот. Вернее, не рот, а какое-то отверстие под хоботком. И из этого отверстия показались... зубы. Маленькие, острые, идеально белые. Человеческие зубы младенца.
Спичка в руке матери Пашки догорела и погасла. В последний миг Сергей увидел, как муха взмахивает крыльями, издавая низкое, гудящее жужжание, которое звучало как предсмертный хрип. И он услышал голос. Нежный, певучий, как колыбельная, но от этого в тысячу раз страшнее. Женский голос. Он прозвучал не в ушах, а прямо в голове, как будто кто-то вполз в его сознание и прошептал там:
"Приходи, милый... За речку... Я жду..."
И тьма поглотила все. Только жужжание огромной мухи заполнило сени, смешиваясь с их собственными вскриками ужаса – диким, раздирающим криком матери Пашки и его собственным, сорвавшимся в нечленораздельный вопль. Жужжание приближалось. Быстро. Прямо к лицу.
Сергей отчаянно замахнулся в темноте, чувствуя, как что-то быстрое и жужжащее пронеслось в сантиметре от его уха, ударилось о стену и снова взмыло в воздух. Он рванулся к двери в избу, толкая Пашку и его мать вперед, в спасительный свет свечей. Он захлопнул дверь в сени за спиной, чувствуя, как что-то тяжелое и твердое ударилось в дерево с другой стороны. И еще раз. И еще. И жужжание... это жужжание не прекращалось. Оно было повсюду. В сенях. На чердаке. А теперь... казалось... и снаружи дома. Тысячи жужжащих голосов сливались в один леденящий душу хор под аккомпанемент затихающего дождя и зловещего шепота в голове:
"За речку... За речку... За речку..."
Глава 1 закончилась. Но кошмар в Забвенье только начинался.