Сначала покажется, что всё как везде. Человек выходит из дома, курит на крыльце, прищуривается на солнце. Пахнет супом с луковой поджаркой из открытого окна чьей-то кухни; известью от свежепобелённых бордюров, слышно громыхание железных крыш гаражей, по которым бегают, визжат и смеются ребятня лет десяти. Мимо идёт женщина с пакетом, полным продуктов, за ней мальчишка с палкой — обрубает концы высокой травы, поросшей вдоль тротуара. Машина у обочины, а над открытым капотом, тщательно рассматривая его содержимое, стоит невесёлый мужик с кепкой на затылке. Пыль. Жарко. Бабульки сидят в тенёчке, провожают взглядом и разговорами всех, проходящих мимо. Молодая мама катает ногой коляску туда-сюда и веточкой отгоняет мошек, которые кружат рядом с нежными щёчками малыша, а подростки постарше сидят прямо на траве, громко смеются, снимают друг друга на телефон, о чём-то спорят и вдруг —
Вдруг ты понимаешь: это не просто двор. Это не просто день. Это — место, где живёт душа. Русская душа.
И ты либо чувствуешь это, либо нет. Тут бесполезно объяснять. Мы — не нация, прописанная в паспорте . Мы — состояние. Мы — внутренний климат. Мы — та странная смесь тоски и света, где хочется петь под гармонь и одновременно молчать часами.
Запад спрашивает: «Кто вы такие? Почему вы вечно страдаете и гордитесь этим?» А мы даже не злимся. Потому что у нас нет нужды объяснять. Потому что страдание у нас — не поза. Это способ очищения.
У них — терапия, у нас — баня и разговоры на кухне. У них — "проработай травму", у нас — «помолчи, переживи, отпусти». У них — "не сдерживай чувства", у нас — "не выноси душу на мороз, простудишься".
И дело даже не в прошлом. Не в революциях, войнах, лагерях. Хотя и в них тоже. Просто мы родились там, где небо низкое, трава высокая, а хлеб — это не еда, это святое. Где землю целуют на прощание, и где мать — не просто женщина, а почти божество.
Запад ценит комфорт, мы — выживание. Им важна стабильность, нам — чтоб душа не ссохлась.
Пока они учат детей свободе, как вседозволенности, мы учим детей свободе, как выбору.
И нас не понять, когда мы плачем на свадьбах и смеёмся на похоронах. Когда в один вечер человек может и выпить, и помолиться, и крикнуть на всю улицу, и тут же прижать к себе кота, что потерялся. У нас всё через край. Через боль, через нежность, через драму, но обязательно — с душой.
Мы — те, кто будет ругаться с Богом, но всё равно ставить свечку. Мы — те, кто не скажет "люблю", но принесёт дров, когда зима на пороге. Мы не демонстрируем чувства, мы их проживаем. Без свидетелей. Иногда — с водкой, иногда — с молитвой, чаще всего — в тишине.
Вот почему нас не понять.
Мы не живём, мы прожигаем, продираемся, прокапываем тропу через бурьян реальности. И если падаем — встаём не для того, чтобы идти дальше, а потому что стыдно не встать. Потому что бабка в деревне одна, ждёт, а ты ей обещал доски подлатать у калитки.
И вот ты идёшь. По жаре, по грязи, по всему, что внутри тебя сопротивляется. И идёшь не за победой. А потому что иначе нельзя. Потому что ты русский, а значит — не сдаёшься.
Нас сложно победить, а объяснить невозможно. Мы всё выстрадали, выкорчевали, вывЫли. У нас нет лёгкости, зато есть глубина. У нас не "всё будет хорошо", у нас — "лишь бы хуже не было".
И если нас кто и поймёт — так это не психолог, не сосед, не священник. А другой такой же человек — с каплей соли на душе и с огнём в груди. Который поймёт молчание. Увидит слёзы, которых не видно. Услышит тишину между словами. Почувствует.
А если не почувствует — значит не наш.
И пусть.
Нам не надо, чтоб нас понимали. Нам надо, чтоб душа жила.