Мы привыкли бояться депрессии. Нам кажется, что если пришла грусть, если накрыла апатия, если пропало желание что-то делать — значит, что-то пошло не так.
Но давайте посмотрим на это иначе.
Депрессия — не всегда болезнь. Да, есть клиническая депрессия, тяжёлая и требующая вмешательства. Это отдельный разговор, и с ней нужно быть особенно бережным и внимательным. Но есть ещё и другое состояние, которое часто путают с патологией — глубокая, замедленная, меланхолическая фаза жизни. В юнгианском подходе мы бы сказали — это тихий голос души. Это зима психики.
Многие спрашивают:
— Почему мне вдруг ничего не хочется?
— Это депрессия?
— Почему у меня нет сил?
И я хочу сказать: зачастую это переход, между “уже не” и “ещё не”. У мифологического героя есть момент, когда он покидает привычный мир и погружается в нечто неизведанное. Это описывал Джозеф Кэмпбелл в своём “Пути героя”. Это есть в мифах всех народов: спуск Орфея в подземный мир, путь Инанны в подземный мир, три дня, которые проводит Христос во тьме перед воскресением.
Во всех этих сюжетах есть один мотив: герой умирает для старой жизни, чтобы вернуться другим.
Психика делает это тихо. Без огня и грома. Через замедление, бессилие, тоску и молчание. Через депрессивную фазу, которая так пугает нас, потому что мы думаем, что в ней мы теряем себя. Хотя на самом деле мы просто сбрасываем старую кожу.
Представьте, что вы — ныряльщик. И в какой-то момент вас тянет в темную глубину. И вы погружаетесь. Глубоко, глубже, туда, где уже не видно света, но где, если повезёт, можно найти жемчуг. Там легко подцепить кессонную болезнь, если действовать резко. Но если не спешить, если понимать, что тьма — часть пути, если знать, что это не конец, а фаза… тогда мы возвращаемся не с пустыми руками.
Мы возвращаемся с частью себя, которая раньше была спрятана.
Депрессия — это коридор. Психика в нем перестраивается под новую жизнь. Депрессия забирает у нас энергию, потому что всё внутри работает на то, чтобы создать новое “я”.
И да, это больно. И да, это страшно. Потому что мы привыкли измерять ценность дня продуктивностью. Мы не умеем быть медленными. Не умеем грустить. Не умеем просто лежать и не знать, что будет дальше. Нам кажется, если нет ясности, то с нашим миром что-то не так.
Но, может быть, грусть — это тоже чувство, которое мы призваны переживать? Может быть, у неё своя функция?
Когда мы грустим, время замедляется. Мы начинаем слышать. Сначала — тревогу. Потом — боль. Потом — голос, который давно был затерт шумом внешнего. Это может быть голос желания. Или интуиции. Или просто нежности к себе, которая наконец находит дорогу.
Грусть очищает. Делает нас проницаемыми. Тонко настраивает, как музыкальный инструмент.
Это и есть культура проживания депрессии — научиться быть в ней не как в катастрофе, а как в процессе. Не спешить спасаться, а научиться видеть под водой. Отрастить жабры. Знать, что всегда есть смысл.
Мы, люди, проходим циклы. Весна, лето, осень, зима — есть и в теле, и в душе. Депрессия — это зима. Когда кажется, что всё мёртвое. Но под землёй есть корни. И если не трогать, не дёргать, не требовать, чтобы всё срочно ожило — весна придёт. Сама.
И мы проснёмся другими.