Город стоял в степи, как тоска на сердце — неприметный, тёплый летом, и немного душный от бессмысленных амбиций. Люди здесь жили, как будто не навсегда, а на время — но оставались надолго. Особенно если дело касалось должностей, кресел с мягкими спинками и ковров, в которых тонет совесть.
Когда Иван приехал сюда, он был стройный, в модном пиджаке, с двумя степенями и уверенным взглядом. Работал в администрации — юрист, реформатор, надёжный парень. В Москве таких пачками клепали, но тут он был почти Прометей. Хотел изменить систему.
Говорил: «Надо бы по-человечески к людям».
Подчинённые морщились. Коллеги снисходительно улыбались.
Через месяц он уже не говорил, а просто делал — графики, отчёты, совещания. Через полгода — стал замглавы. А ещё через год никто не замечал, что у него под глазами синеют круги, а в глазах поселилась лёгкая пустота, как в глазах золотой рыбки, уставшей исполнять желания.
А потом он встретил её. Её звали Саша, ей было двадцать, и она была дочкой владельца двух автосалонов и одного теневого склада с южными фруктами. Училась онлайн где-то в Питере, хотела стать актрисой или диджеем, путалась в понятиях, но выглядела ослепительно в чёрном спортивном костюме с лампасами.
Он встретил её в фитнес-клубе, где ходил поднимать железо, чтобы сбросить внутреннее напряжение и иногда — чтобы почувствовать, что жив.
Свиданий у них было три с половиной. На четвёртом она закатила глаза и сказала: «Ты такой правильный, как отчётность по 1С…»
Он признался ей в любви. Она рассмеялась, чуть не подавившись кокосовой водой. «Ты милый, правда. Но я — в Москву. Всё будет! У меня талант».
Она уехала.
Он остался.
И стал мэром.
Прошло пять лет.
Иван теперь носил исключительно тёмно-синие костюмы, знал наизусть бюджеты, бюджетоеды и, возможно, даже имена всех собак уважаемых депутатов. Женат не был. Не потому, что не хотел — просто уже не чувствовал. Он иногда вспоминал Сашу.
В самых ненужных местах — на совещаниях, в кабинете у губернатора, когда слушал отчёт о ЖКХ. Вспоминал, как она сидела, закинув ногу на ногу, и говорила: «Ты слишком серьёзный, ты как скучный театр». Он, правда, стал театром. Только без зрителей и без премьеры.
Когда Саша вернулась, ей было двадцать пять. Она похудела, подстриглась и больше не мечтала стать диджеем. Подрабатывала SMM-щицей у местного салона красоты и смотрела на город, как будто в нём спрятана какая-то тайна, которую она не успела разгадать. А потом она увидела его — в новостях. Сильный мэр, решительный, открывает детскую площадку и садит тополя. Сердце её кольнуло. Она вспомнила, как он смотрел на неё. С нежностью. С верой. А она... Просто посмеялась.
С тех пор, как её провалили на третьем туре в театральный, у неё жил внутри голос: «Ты всё испортила. Ты во всём виновата». Теперь этот голос добавил: «И его жизнь ты тоже загубила».
Они встретились случайно — в кафе. Она подошла, нерешительно, но гордо, как будто играет роль, которую не репетировала.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил он, как будто пробудился.
Пять минут — кофе. Десять — смех. Через двадцать он смотрел на неё, и внутри что-то затрепетало, как забытая музыка. Она положила ладонь на его руку. Он почувствовал тепло. И… злость. На себя — за то, что был слаб. На неё — за то, что тогда не увидела его всерьёз. На всех этих Саш, на все свои ночи одиночества, на свою недожитую жизнь.
Он выдернул руку.
— Прости, — сказал он. — Поздно.
Она ушла. Потом сидела в автобусе и чувствовала, как сжимаются лёгкие. Чувство вины душило её не хуже московского смога. Она всё испортила. Тогда. Сейчас. Всегда.
Он сидел в кабинете, не подписывая документы. Вспоминал, как она улыбалась, и хотел простить. Но не мог — слишком хорошо научился быть один.
Он винил её за боль, которую она не хотела причинять.
Она винила себя за то, что не смогла полюбить, когда было можно.
А виноваты были — их надежды. Их молчание. Их гордость.
И то, что никто не учил их, что ошибаться — это нормально.