Метро. Телефон. Шестое июня. Шуточки про Пушкина, комиксы про Пушкина, нейросеть нарисовала героев пушкинских сказок... "Ах, как это мило". Хочется удавиться.
Нет, я понимаю, что "ничего страшного", что в массовизированном обществе всегда так, что сегодня были сказаны и другие – умные, обнадёживающие слова, просто их сразу не видно, потому что их меньше и они не плавают на поверхности. И что трагедия не в том, что Пушкин стал чем-то вроде Василь Иваныча из анекдотов для добродушной и не желающей зла "массы", а в том, что ты сам стал частью "массы" – вот и злишься. У тебя же на тумбочке в изголовье томик со статьями Пушкина лежит пылится – ну взял бы его сегодня с собой в метро вместо телефона. Тем более, что был знак – знак был! Забыл же телефон сегодня, уходя на работу; такое редко случается – как можно забыть то, во что ты постоянно уткнут носом, хомо айфонус, но именно сегодня почему-то забыл. Так нет же, вернулся...
Умного я о Пушкине мало что способен сказать, – что мог, то уже сказал, и повторять сил нет, скажу нежное, стыдное. Знаете, как говорят про литературных критиков: критик раскрывается в том, что он хвалит. Потому что ругать (и слыть при этом умным) легко. Тебя охотно поддержат: ату, улю-лю, ха-ха, хи-хи. А любить трудно. Потому что тогда уже не ты критик. Тогда уже тебя – ату, улю-лю, хи-хи. И вот тут-то ты и раскроешься. Есть ли ум – чтобы быть убедительным для тех, кому наплевать, есть ли талант, чтобы воодушевить их своей любовью, есть ли вообще смелость, чтобы вот так любить... "Публично".
Хотел промолчать сегодня. Потому что ни ума за собой не чувствую, ни таланта (он прислуга приходящая, а значит, и уходящая), а без них и смелости не надо. Но так больно стало от этого интернетного юмористического торжества, так обидно! И засосало чувство, будто должен долг какой-то отдать. Хотя бы малую толику. Процент с процента.
Я впервые сфокусировал взгляд на Пушкине лет в 25, когда обнаружил что роман "Евгений Онегин" – это и правда роман (а не стишки про природу). Умный, глубокий, наблюдательный – "про любовь"... "Про меня". Потом примерно каждые десять лет я его перечитывал и он опять оказывался "про меня" на очередном витке опыта – ну, типа, "и я замечал за людьми такое", только вот я замечал, когда мне уже было сорок пять, потом пятьдесят пять, а Пушкин и близко столько не жил, как успел заметить?
Мужчины-приматы существа соревновательные. Какими бы культурными они ни были (впрочем, я за весь спектр культурности не отвечаю, сам где-то посередине), но гопничество в них всегда немножко сидит. "А ты кто такой? А ну померимся..." За власть, за самку... И даже в сторону Пушкина мужчина пишущий смотрит с тайным внутренним прищуром "а доедет ли то колесо, если б случилось, в Москву", то есть смогу я так или не смогу. Если совсем просто, то "чем я хуже". (Некоторым даже иногда кажется, что ничем.) Это мешает понимать и не даёт любить. Любовь – это служение. А не "бодаться".
А для тех приматов, которые не метят в примы, Пушкин просто "наше всё" и "солнце русской поэзии". Что именно "всё" и почему солнце – не важно. "И так понятно, нечего тут понимать".
И вот когда я понял, что уже почти НА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ старше Пушкина, меня попустило. Я стал относиться к нему, как к сыну. А "это другое". Это счастье – когда сын сильнее и умнее тебя. Это счастье, что в его (а не в твою) сторону смотрят девушки. Это спасение души, это бессмертие – когда наши дети получаются лучше нас.
Я люблю Пушкина как сына и горжусь им как сыном. И привила мне эту любовь моя мать. Тем, что просто была. И читала мне, четырнадцатилетней орясине, "Евгения Онегина" вслух (в школе проходили, а она правильно боялась, что сам не прочту). Мама любила меня и хотела, чтобы я полюбил Пушкина.
Мама, у тебя получилось.
