Порой мне кажется, что вся моя жизнь – это отчаянная битва за ускользающую гармонию домашнего очага. Не просто навести лоск, а соткать некую атмосферу покоя. Знаете, когда переступаешь порог, и тебя обволакивает уютом, все вещи на своих местах, дышится легко. За свои тридцать пять я приучила к этому даже Геннадия, моего мужа, он привык, что в моем царстве должен царить порядок.
Но хаос, как назойливый призрак, всегда где-то рядом. Однажды, возвращаясь с работы, я открыла дверь и застыла в изумлении: в прихожей стояли незнакомые туфли. А затем из кухни донесся женский голос.
Я оцепенела. Первая мысль, конечно, нелепая: Гена привел любовницу. Смешно даже. Мой Геннадий на такие авантюры не способен. Да и кому он нужен, в свои шестьдесят два, с пивным животиком и проплешинами на голове?
Я распахнула дверь, и меня окатило волной чужого наглого присутствия. На моей кухне, словно хозяйка жизни, восседала золовка Наташа, облаченная в мой любимый халат, и с аппетитом уничтожала мой ужин, любовно приготовленный с утра для себя.
— Привет, — прощебетала она безмятежно, прихлебывая чай, будто сидела в уютном кафе, а не терзала плоть моей собственности.
Тут, как черт из табакерки, вынырнул и Гена. Улыбка на его лице кривилась жалко и виновато, напоминая ухмылку нашего подъездного кота, пойманного с поличным при краже колбасы.
— Оль, послушай… Тут такое дело… — замялся он, избегая моего взгляда. — Наташа поживёт с нами. Временно! У неё, понимаешь, развод, и муж квартиру оттяпал…
— Что значит… поживёт с нами? — я отшатнулась, инстинктивно ища опору в стене. — В каком это смысле?
— Ну, поживёт… — Гена растерянно переводил взгляд с сестры на меня, словно ища подсказку. — Пока не устроится.
Наташа хмыкнула, продолжая орудовать вилкой над моим ужином.
— Не кипятись, Ольга. Я тихая, как мышь. Работу найду быстро, съеду. Гена сказал, ты женщина понимающая.
Я крепко зажмурилась, надеясь, что это дурной сон. Но, открыв глаза, увидела все ту же картину: Наташа, в моем халате, на моей кухне, поглощающая мой ужин и объявляющая о своем триумфальном вторжении в мою жизнь.
В первые дни я, словно примерная хозяйка, выбивалась из сил, демонстрируя показное гостеприимство. Глупо, конечно, вспоминать. Объясняла Наташе, где лежат свежие полотенца, как укротить строптивую стиральную машинку, во сколько у нас обычно садится солнце за стол. Она кивала рассеянно, словно сквозь меня смотрела, а потом все делала по-своему, игнорируя мои старания.
Она даже не удосуживалась прикрыть за собой дверь в туалет! Однажды утром застала ее там врасплох, а она сидит, невозмутимая, и даже бровью не ведет. И, как ни в чем не бывало, спрашивает:
— Что-то нужно?
— Дверь! — прошипела я сквозь зубы. — Закрывать!
— Ой, прости, — хихикает, словно я придираюсь к пустяку. — После развода привыкла в одиночестве, совсем отвыкла…
Домой Наташа возвращалась далеко за полночь, обрушивая на тишину грохот и шум, словно нарочно устраивала диверсию против моего сна.
Ей беспрестанно трезвонил телефон, и она вещала в трубку так громко, что эхо ее голоса проникало даже сквозь две стены. А еда! О, это отдельная песня. Она просто распахивала дверцу холодильника, брала все, что ей вздумается, и… исчезала. Ни единого вопроса. Ни малейшего намека на то, чтобы разделить расходы или хотя бы предложить купить что-нибудь к столу.
Позже выяснилось, что бывший супруг отсыпал ей при разводе некую сумму "на первое время". Не то чтобы горы золота, но на скромное жилье вполне бы хватило. Однако Наташа, вместо того чтобы включить голову и начать копить, пустила все деньги на тряпки и безделушки.
Хуже всего грянуло, когда Гена, простофиля, отдал ей нашу общую карту, ту, что для хлеба насущного. И вот однажды – бац! – списание: шесть тысяч как ветром сдуло. Я к Гене, в негодовании:
— Ты что вытворял?
Он, как мышь, головой мотает, невинен, мол.
А вечером является Наташа, вся такая "фея", с пакетом, из которого пальто выуживает. Тут уж я Гену за грудки: твоя сестрица, мол, на наши кровные шмотки себе цапает. А он глазки в сторону, будто ядовитую змею увидел.
— Оль, ну ей же на собеседования… надо выглядеть прилично… как говорится, встречать по одежке…
— На собеседования?! — я чуть дар речи не потеряла. — А она хоть раз туда нос показывала, эта твоя… "приличная"?
Он плечами жмет, как будто я у него таблицу умножения спрашиваю. Ему-то откуда знать? Он пашет как вол, а эта Наташка дрыхнет до полудня, потом шляется где-то, как неприкаянная, и домой заползает под покровом ночи.
В тот же вечер и прижала ее к стенке, когда она с цигаркой на балкон выползла. У нас с этим строго, табачный дым – табу. Гена сам бросил лет пятнадцать назад, да и я эту гадость на дух не переношу.
— Послушай, Наташа, — начала я без обиняков, как обухом по голове. — Нам нужно серьезно поговорить.
— Валяй, — она, как королева, затянулась, дым в сторону выпустила, словно одолжение сделала.
Как милостыню подала, честное слово.
В каждой семье есть свои правила,которые нужно соблюдать!-Сказала я очень строго.-Ты постоянно шумишь по вечерам,громко разговариваешь по телефону и постоянно хлопаешь холодильником!-Мы не богачи у которых куча мешков с деньгами....Если хочешь тут жить,хотя бы покупай продукты иногда...
— Что еще? – в ее голосе не дрогнул ни единый мускул.
— И… работа. Тебе нужно найти работу. Мы не можем позволить себе роскошь содержать третьего человека.
Взгляд Наташи обжег меня, словно я была ей чем-то обязана. С ленцой, достойной королевы, она затушила сигарету о шершавые перила балкона, и, словно ненужную соринку, щелчком отправила окурок в пропасть двора.
— Да ты совсем оборзела, – прошептала она, и в этой тишине сквозила ледяная ярость. – Я после развода осталась с дырой в кармане, брат единственный, кто подставил плечо. А ты тут устроила мне казарму. Режим, деньги на стол. Совесть у тебя где?
— При чем тут совесть?! – я не верила своим ушам. – Это наш дом, мы…
— Вот именно, ваш! И у Гены столько же прав, сколько и у тебя, впустить сюда родного человека! А ты… Да ты просто жадная, вот и все! Жмотина!
От возмущения перехватило дыхание. Я развернулась на каблуках, готовая взорваться, и поспешно ушла, пока не выплеснула слова, которые потом было бы не собрать.
Я не собиралась отступать. Наталье плевать на меня? Ну уж нет! В тот понедельник она, как всегда, ввалилась домой заполночь. Загремела на кухне, врубила телевизор. Я вышла из спальни, словно тень, скользнула в гостиную и молча погасила экран.
— Эй! Я смотрела! — возмутилась Наташка.
— Десятый час, — спокойно отрезала я. — Хочешь смотреть телевизор – купи себе в комнату.
— Да ты… Да ты… – она аж задохнулась от ярости. — Гена! Гена, иди сюда!
Гена, конечно, приполз. Заспанный, с растрепанными волосами.
— Что случилось? – он нервно метался взглядом между мной и сестрой.
— Твоя жена совсем обнаглела! – Наташка ткнула в меня пальцем. — Телевизор выключила! Я, значит, не имею права отдохнуть?!
— Ген, – твердо сказала я. – Мы это обсуждали. И я, и ты встаем рано, Наташа должна вести себя тише.
— А мне завтра, между прочим, тоже на собеседование! – вклинилась Наташка. — И я нервничаю, мне нужно расслабиться!
"Ага, ходишь месяц на эти собеседования, как на праздник", – подумала я, но промолчала.
Просто смотрела на Гену. Мол, выбирай.
И он выбрал. Сестру. Вернул ей пульт и жалобно произнес:
— Оль, ну давай сегодня сделаем исключение, а? Наташе правда тяжело…
Я не стала спорить. Развернулась и ушла в спальню, плотно прикрыла дверь, засунула в уши беруши и легла. Но не спала. Лежала и думала: "Раз так, то и я буду по-своему".
На следующее утро я встала в пять. Включила на кухне радио на полную громкость, принялась греметь кастрюлями, хлопать дверцами шкафчиков, звенеть ложками. Наташкина комната рядом, радио слышно прекрасно, я проверила.
Через десять минут она вылетела оттуда взъерошенная, в одной майке. Глаза безумные, как у совы.
— Ты что творишь?! – зашипела она.
— Готовлю завтрак, – я мило улыбнулась. – Мы с Геной рано встаем. Рабочий класс, знаешь ли.
— Сейчас пять утра!
— Угу, – кивнула я. – А в шесть мы уходим.
Она смотрела на меня, прожигая взглядом, секунд десять, потом плюнула и ушла. Но я слышала, как она сквозь зубы матерится и хлопает дверью.
Это был только первый раунд. Дальше – больше.
Она сметала всю еду из холодильника? Я стала прятать половину в непрозрачные контейнеры и подписывать маркером: «Гена», «Ольга».
Она не платила за продукты? Я разделила все на три части: ее полка, наша с Геной полка. И если она брала что-то с нашей полки, я записывала и выставляла счет.
Она возвращалась поздно и шумела? Я стала запирать дверь на цепочку. И открывала только минут через пять после звонка.
— Ой, прости, – говорила я елейным голосом, – я уже спала, не слышала.
Гена разрывался между нами, как старая тряпичная кукла. То принимал мою сторону («Наташ, ну правда, нельзя так громко»), то ее («Оль, ну зачем ты перепрятала кастрюлю? Она просто суп хотела разогреть»).
Я не сдавалась. Я боролась за свой дом, за тот уклад, который складывался годами. К тому же… Ну, сколько можно! Два месяца прошло, а она все "на собеседования" ходит. Да никогда не поверю, что работу нельзя найти. Просто не хочет, вот и все.
А потом случилась эта история с туфлями.
Я вошла в квартиру после работы, и первое, что бросилось в глаза – мои туфли, одиноко стоящие на пороге. Мои любимые, замшевые, цвета нежной бежевой пудры. Я холила и лелеяла их, надевая лишь по особым случаям, словно драгоценность. А рядом… зловещая лужа. За окном весь день бушевала стихия, ливень обрушивался на город, а мои бедные туфельки… они были насквозь мокрые.
Подняв их, я почувствовала, как к глазам подступает предательская влага. Обида жгучей волной захлестнула меня. Было так горько, словно кто-то безжалостно надругался над частицей моей души, над дорогими сердцу воспоминаниями.
В этот момент из ванной, словно Афродита из пены, вышла Наташа. В махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове. Увидела меня, мои брошенные у порога туфли и взгляд отвела, словно нашкодившая кошка.
— Это что? — прошептала я, стараясь унять дрожь в голосе.
— Да я… это… — она замялась, словно пойманная с поличным, потом обреченно вздохнула. — Слушай, прости. Мне нужны были удобные туфли под костюм, у меня собеседование… Мои слишком вычурные для офиса, а денег на новые, нейтральные пока нет.
— Какое собеседование?! — не выдержала я, и крик сорвался с губ. — Ты их угробила! Мои любимые!
— Подумаешь, туфли… — она поджала губы, делая вид, что ей все равно. — Ой, да успокойся ты. Новые купишь. Делов-то.
И тут меня прорвало. По-настоящему. Схватив туфли, я с силой швырнула их на пол, и заорала, словно раненый зверь:
— Вон из моего дома! Немедленно собирай вещи и выметайся!
— Чего? — она даже опешила от моей ярости.
— Ты слышала! — я тряслась от гнева, как осиновый лист на ветру. — Чемодан в руки и проваливай!
— Ой, слушай… — попыталась оправдаться Наташа.
Но тут в коридор, привлеченный шумом, вышел Гена.
— Что случилось? — он растерянно переводил взгляд с меня на сестру.
— Что случилось?! — взвилась я, чувствуя, как к горлу подступает истерика. — Твоя сестрица мои туфли сперла и угробила! Мои пражские туфли, Гена! Ты понимаешь?! Эти туфли – память!
Он посмотрел на жалкие останки моих любимых туфель, потом на Наташу. Та, с видом оскорбленной невинности, отвела глаза и демонстративно фыркнула.
— Наташ, это правда? — спросил он тихо, но в голосе слышались стальные нотки.
— Да господи, что за трагедия! — она картинно всплеснула руками, изображая возмущение. — Ну взяла я ее туфли! Что такого-то? Мы же семья вроде как, нет?
— Семья — это когда уважают друг друга, — отрезал Гена, его слова прозвучали как приговор. — А ты даже не спросила.
— Вот еще! — Наташа закатила глаза, выражая пренебрежение. — Буду я спрашивать… К тому же куда я теперь денусь? Я же тут прописана.
Я застыла, словно громом пораженная, уставившись на нее. Потом перевела взгляд на Гену. Он опустил глаза, избегая моего взгляда.
— Что? — смогла выдавить я, чувствуя, как мир вокруг рушится.
— Гена меня прописал, — ухмыльнулась Наташа, торжествуя. — Официально. Мне же на работу устраиваться надо, а с пропиской проще. Так ведь, братец?
Гена молчал. Бегал глазами по сторонам, не в силах выдержать мой взгляд.
— Ты… прописал ее? — я не верила своим ушам, мне казалось, что это дурной сон. — В нашей квартире? Без моего ведома?
— Оля, я хотел тебе сказать…
— Когда?! — заорала я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости и отчаяния. — Когда ты собирался мне сказать? После того как она приведет сюда своего хахаля? Или после того, как нас с тобой выселит?!
— Ой, да не нервничай ты так, — Наташа бесцеремонно прошла мимо, задев меня локтем, словно я была пустым местом. — Это ж временно. Как только я на работу устроюсь, съеду… Хотя…
Она остановилась, повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнул злобный огонек.
— Может, и не съеду. Мне тут нравится.
Я почувствовала, как что-то внутри меня переломилось, сломалось с хрустом. Эта ненормальная прописалась в моей квартире, и Гена ей в этом помог. Предал меня.
— Так, — сказала я, собрав последние силы, чтобы не сорваться в истерический крик. — Гена, нам нужно поговорить. Сейчас же.
— Ой-ой-ой, — издевательски протянула Наташа, предвкушая скандал, — тебе кранты, братец.
Гена наконец посмотрел на сестру — остро так, зло. Впервые я увидела в его взгляде такую ненависть.
— Наташ, замолчи, — сказал он негромко, но в голосе звучала такая сталь, что Наташа осеклась.
Она замолчала, испуганно глядя на брата, а мы с Геной пошли на кухню.
Я старалась держать себя в руках, обуздать бушующие во мне эмоции. Села перед ним, выпрямила спину, как на допросе.
— Значит так, — сказала я тихо, но в каждом слове звучала стальная решимость. — Либо ты выписываешь ее из нашей квартиры и выставляешь за дверь, либо я подаю на развод.
Он вздрогнул, словно от пощечины.
— Оля…
— Не смей перебивать! Я не шучу, Геннадий. Тридцать пять лет мы делили кров и душу. Тридцать пять! И ни разу, слышишь, ни разу ты не вонзил мне нож в спину. До этого дня.
— Я не предавал… — пробормотал он.
— А это как называется? — я подалась вперед, прожигая его взглядом. — Ты за моей спиной прописал эту змею в нашу квартиру! Ты хоть осознаешь, что натворил? Да она ждет, когда нас с тобой не станет! Ждет, как гриф ждет падали!
— Да что ты такое говоришь… — он побледнел, словно полотно, и в глазах мелькнул испуг.
— То! — Я обрушила ладонь на стол, заставив посуду подпрыгнуть. — Мы не молодеем, Гена, и твоя ненаглядная сестрица это прекрасно понимает! Ты хоть на секунду задумался, почему она явилась именно к нам? Почему не к подругам закадычным? Не к другим родственникам, которых у тебя, слава богу, хватает?
Он молчал, опустив голову. И тут до меня дошло, как до утопающего соломинка: он просто не подумал. Гена никогда не заглядывает за горизонт, плывет по течению, как щепка, избегает малейшего дуновения конфликта.
— Выбирай, — я встала, словно статуя гнева. — Или я, или она. Если выбираешь ее, утром я иду подавать на развод, и пусть гремит гром. Если меня – сейчас же идешь к ней и говоришь, чтобы собирала свои манатки. И завтра же начинаешь процедуру выписки. Без сантиментов.
— Оля, ну погоди… — он поднялся, дрожащей рукой попытался схватить меня за запястье. — Давай как-нибудь… по-другому…
— Как? — Я впилась в него взглядом, полным горечи и разочарования. — Предлагаешь жить втроем, как в проклятом треугольнике? Она же не уедет, Гена, пока мы ее за шкирку не вышвырнем. Она вцепилась в эту квартиру мертвой хваткой.
Он отвел взгляд, и в этот момент я поняла, что моих угроз и ультиматумов недостаточно. Гене нужен сокрушительный удар, последний толчок, чтобы он сбросил с себя оковы бездействия.
— Знаешь, — прошептала я, и голос мой дрожал от обиды, — я всегда верила, что мы с тобой – единое целое, что мы – стена, защищающая друг друга от невзгод. Что ты меня оберегаешь, как муж оберегает жену. А ты меня предал. Отдал на растерзание этой… этой змее подколодной.
— Ты права, — промямлил он, и в голосе звучала горечь. — Я… пойду поговорю с ней.
И вышел из кухни, осужденный и виноватый. А я осталась сидеть, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу, словно в последнюю надежду.
Через пару минут из комнаты Наташи донеслись голоса, сначала тихие, полные притворного сочувствия, потом громче, громче… И вот уже ее истеричный вопль разнесся по всей квартире:
— Я к тебе со всей душой, а ты меня выставляешь?! Неблагодарный!
Дверь с грохотом захлопнулась. Гена вернулся на кухню, бледный, как смерть, но в глазах горел огонек решимости.
— Она отказывается, — произнес он тихо, почти шепотом. — Говорит, что имеет полное право здесь жить. Что она прописана. И что никто ее не выгонит.
— И что ты будешь делать? — Я смотрела на него в упор, пытаясь прочитать его мысли.
— Пойду завтра к юристу, — ответил он твердо. — Узнаю, как выписать ее принудительно. Она… Она не должна здесь быть. Ты права. Это наша квартира.
Я поднялась и обняла мужа крепко, как никогда прежде.
— Вот теперь я вижу своего защитника, — сказала я искренне, и слезы облегчения навернулись на глаза. — Наконец-то я вижу своего Гену.
Наталья съехала лишь три месяца спустя. Сначала изматывающий суд, затем мучительная апелляция – она цеплялась за эту квартиру, словно утопающий за соломинку. Геннадий был непреклонен, даже нашел матерого адвоката через коллег. И ведь добился своего! Наталью выписали, она, сломленная, уехала к двоюродной тетке в область.
Я победила. Отстояла крепость своего дома, территорию своей жизни. Только вот теперь, в тишине освобожденных комнат, меня терзает вопрос: а нужен ли мне этот Гена? Нужен ли муж, который за тридцать пять лет так и не научился ставить меня выше своих принципов, выше чьих-то прав, выше всего на свете?