— Ты, Лид, сама себя похоронила, — бросила Татьяна, откидываясь на спинку стула и поднимая бровь. — С дипломом инженера сидишь в своём навозе, огород да хозяйство. Какой тебе двадцать первый век? Куры, да коровы смысл жизни?
Лида усмехнулась, не поднимая глаз от чашки.
— Тань, ты о чем? У меня двое детей, муж. Посмотри, какой домина. Всё как у людей.
— У людей, может, и так. Но ты, Лидка, с головой, с руками. Помнишь, как ты чертила? Как спорила с преподами? Ты могла бы давно своё дело иметь, а не этими хвостами коровьими махать.
Лида вздохнула.
— Всё уже устаканилось. Живём нормально, правда, не шикуем, но и не бедствуем. У Вовки работа, у меня клиенты свои. Куда ехать-то? От жира беситься. Меня односельчане просто не поймут.
Татьяна фыркнула.
— При чем односельчане... Ты о себе должна думать и о своей семье… Ты посмотри на меня. У меня преуспевающее кафе, шикарная квартира... Утром просыпаюсь, знаю, ради чего. А ты?
Лида встала, пошла к окну. За стеклом огородные грядки, металлический забор еще не успели покрасить, собака лениво ковыляет к будке.
— И я просыпаюсь и знаю, что меня ждут.
— Они тебя и с чемоданом под мышкой ждать будут. Главное, не бояться. Помогу с помещением, с документами, с запуском. Только перешагни через эти деревенские устои. Иначе всю жизнь будешь крутить чужие головы, забыв про свою.
Лида молчала. И только в ту ночь, лёжа рядом с мирно посапывающим Володей, впервые за долгое время не заснула сразу…
Лида вышла на крыльцо с кастрюлей в руках и тут же остановилась. Двор был усыпан кукурузой, золотые зёрна рассыпались от калитки до старого сарая. Машка с Ваней, её дети, катали металлическое ведро, как мячик, хохотали, а куры уже вовсю клевали добычу.
— Что вы творите! — Лида резко поставила кастрюлю на ступеньку. — Это ж корм на неделю! Ваня! Машка!
Дети замерли, переглянулись, и сразу врассыпную. Один за угол дома, вторая спряталась в погреб. Лида тяжело вздохнула, смахнула с лба прядь и прошла по двору, словно по минному полю.
Ворота уже открывала свекровь, в халате, с платком, завязанным тугим узлом на затылке. Она молча взяла метлу и начала сгребать зёрна.
— Да что ж ты за мать такая, Лидочка, — тихо буркнула она. — У них в головах ветер, а у тебя что? Могла бы им сейчас дать по венику...
Лида ничего не ответила. Свекровь ворчала всегда. С тех пор как Лида вышла за её сына, так и не нашла она в доме настоящего покоя. Всё делалось не так, и суп варила не с тем мясом, и бельё вешала не на те прищепки.
Лида зашла в кухню, проверила духовку, пирожки подрумянились, запахло яйцом и зелёным луком. Вода в кастрюле бурлила, картошка почти готова. Хлопнула дверцу стиралки: бельё выстиралось. Всё по кругу, каждый день одно и то же, как будто жизнь — это лента, замкнутая в петлю.
Владимир пришёл с работы в пятом часу в комбинезоне, с запахом солярки. Поцеловал жену в щёку, прошёл мимо прямо к детям в комнату, потом к телевизору.
— На тракторе опять глушитель барахлит, — сказал он, не отрываясь от новостей. — У Пашки в коровнике телёнок сдох. Завтра будут разбираться.
Лида слушала и не слушала. Глаза её цеплялись за окно, за ту самую линию горизонта, за которой был другой мир без огородов, без кур, без Пашкиного телёнка. Там были улицы, витрины, цветные вывески, люди в чистой одежде. Там была Танька, одноклассница.
Когда-то сидели за одной партой. Теперь у Таньки свое кафе в городе с живой музыкой, с капучино и чизкейками. И голос у неё стал какой-то уверенный. И не скажешь, что это та девчонка, которая всего боялась, пряталась за спину Лиды.
— Лидка, чего ты тут гниёшь? — говорила она, когда приезжала с детьми летом к родителям. — У тебя руки золотые, ты ж сама себе хозяйка будешь. Вон, открой кафешку, научу, подскажу. Не пожалеешь!
Лида тогда только улыбалась. А теперь всё внутри у неё било тревогу, как птица о стекло.
Ночью она лежала без сна. Владимир сопел рядом, из комнаты детей слышалось, как Машка во сне звала кота. За окном шелестела листва тополя. В голове крутилась мысль: — А почему не попробовать? Вдруг потом будет поздно.
Утром Лидия встала рано. Сварила мужу кашу, запекла пирог, собрала детям рюкзаки. Потом, глядя в окно, сказала, будто мимоходом:
— Думаю, поехать к Таньке. Она предлагала помочь с кафе… Попробую.
Владимир отложил ложку.
— Кафе? В городе? А дети? А огород?
— Мамка справится. Лето же, — она не смотрела на мужа. —Я же не насовсем. Посмотрю. Если получится, снимем квартиру и переедем.
Вовка молчал. Только смотрел как-то странно. Как человек, который и хотел бы возразить, да не знает, как правильно.
— Ты поезжай, а я отсюда ни ногой. Еще чего выдумала. Как будто не знаешь пословицу: где родился, там и пригодился, — сказал он наконец. Лида понимала мужа, ей тоже тяжело на это решиться. Но Танька права: надо что-то в своей жизни менять, а то мхом зарастет от домашней рутины.
Когда через три дня она уезжала с двумя сумками, Галина Павловна стояла на крыльце, прижав к себе Машку. Девочка теребила угол кофты бабушки.
— Мама, а ты скоро?
— Скоро, детка, — ответила Лида. — Очень скоро.
Автобус въехал в город ближе к полудню. Лида вышла на перрон и прижала сумку к себе, разглядывала яркие здания: магазин «Престиж», аптека, хлебный.... Всё чужое… но завораживающее, интересное.
На автовокзале её ждала Танька в короткой куртке, с темной помадой на губах и длинными ногтями, она выглядела так, будто с утра не варила борщ и не гоняла кур по двору.
— Ну привет, бизнес-леди! — засмеялась она, обняв Лиду. — Живьём пришла! А я уж думала, не сорвёшься.
— Сорвалась, — вздохнула Лида. — Еду, а сердце в пятках. Думаю, что я делаю?
— Правильно делаешь, — уверенно сказала Танька. — Все дуры сидят в деревне, а ты умная. Поехали, всё покажу, сразу, что называется, к делу.
Они сели в припаркованную крутую тачку Татьяны. Пока ехали, Танька рассказывала: про аренду, про начальника Роспотребнадзора, про пару вечно голодных поставщиков и бухгалтера «со странностями».
Помещение оказалось в спальном районе, бывшая столовка при ЖЭКе, теперь полуразрушенное здание с облупленной вывеской. Внутри пахло сыростью, в углу стоял старый холодильник, обклеенный стикерами. Пол бетонный, потолок в подтеках и черных пятнах плесени. Но Танька стояла посреди всего этого безобразия и сияла:
— Представь! Тут будет стойка. Там столики. Музыка, витрина с пирожными... А главное все твое.
Лида пошла по залу, провела пальцем по пыльной плитке. Где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло. Будто услышала глухое: «Ты дома».
— Только, — добавила Танька, — нужен человек, чтоб всё расписал красиво. Без художника не потянешь. У меня один есть. Местный, с руками. Молодой, но талантливый. Хочешь, завтра сведу?
Лида кивнула. Внутри всё сжималось больше не от страха, а от неизвестности.
На следующий день художник пришёл в точно оговорённое время.
— Здравствуйте. Егор, — протянул руку.
Лида увидела парня лет двадцати пяти. Высокий, с густыми тёмными волосами, с краской на рукаве куртки и немного насмешливым взглядом. Его ладонь была тёплой, крепкой. Лида почувствовала, как вспотела спина и от смущения, и от чего-то непонятного.
— Мне бы стены расписать. Что-нибудь уютное, можно деревенский пейзаж или что-нибудь, связанное с едой, — скомкано начала она.
— Давайте вместе подумаем. Уют — это не кружевные занавески, — Егор осматривал помещение как врач пациента. — Это настроение.
Егор говорил спокойно, показывал наброски, эскизы, где витали листья, чашки с паром, мягкий свет. В его руках даже облезлая стена начинала выглядеть как холст.
Первые дни он приходил с кистями и банками, оставался до позднего вечера. Иногда приносил с собой кофе и бутерброды.
— Вам бы отдохнуть, — говорил он, когда видел, как Лида моет пол в девятый раз.
— Не до отдыха, — усмехалась она. — А то и вовсе передумаю.
— А вы не передумывайте. У вас уже глаза светятся. Не бросайте это дело, оно прибыльное.
Егор часто так говорил, будто знал, что Лида давно не слышала ничего доброго. И чем дальше, тем больше ей хотелось его слушать.
Однажды он пришёл в дождь. Куртка мокрая, кисти в целлофановом пакете.
— У вас зонт сломался? — спросила она.
— А я и не открывал. Люблю, когда капли стекают по лицу.
Лида посмотрела на него. Он стоял посреди зала, будто не в грязных ботинках, а в театре. Его глаза были спокойными, наполненные особым вдохновением.
— Вы странный, — сказала она.
— А вы — красивая, когда смеётесь, — ответил он.
В ту ночь Лида долго лежала в своей съёмной комнате. На потолке пятна от прежних жильцов, за окном гудят машины. Под подушкой лежит листок с наброском меню, а в груди появилась непонятная легкость.
Кафе ещё не открылось, но Лида вставала в шесть по привычке, спешила на работу. Заваривала кофе в турке, вытирала витрину, на которой пока не было ни одного пирожного, гладила скатерти, словно это было праздничное платье. Всё шло по плану: поставщики появились, духовые шкафы подключили, Егор расписал стену: кофейные чашки, от которых исходит пар, рябина, стул, как в деревне...
И всё чаще он задерживался. То занавес повесить, то коробки перенести, то просто посидеть рядом с Лидой, выпить кофе.
— У тебя руки пахнут корицей, — однажды сказал он, наклоняясь к ней через стол.
— Это мыло, — отмахнулась она, но по коже прошёл ток.
— Не ври, Лида, ты пахнешь теплом, который наполняет не только этот зал, но и мою душу. —Она промолчала, потому что дома давно никто так не говорил.
Сначала Егор принес ей деньги.
— Просто так не берут, — упёрлась она, — ты уже помогаешь.
— Бери, это мой вклад в кафе, — и он посмотрел, как будто не в глаза, а глубже.
Лида робко взяла. Потом были бутылка вина, тёплый вечер. Как-то Егор подошёл сзади, положил руки ей на плечи, и она не отстранилась.
— Лида... — прошептал он.
— Не надо, — почти взмолилась она, — я... я не могу, я замужем. У меня муж, дети в деревне...
— А сейчас ты разве с ними? — он прижал её к себе.
И всё случилось, как на грех в тот день, когда приехала свекровь.
Галина Павловна добралась на рейсовом автобусе. Всю дорогу негодовала: это что за женщина, за мать, которая сбежала и глаз не кажет? Сначала хотела просто позвонить, потом решила: нет, поеду, посмотрю. Позвонила Таньке, узнала адрес, нашла кафе.
Поднялась на второй этаж, где над помещением была подсобка. Дверь оказалась приоткрытой. И увидела то, чего так боялась.
Егор стоял к выходу спиной, обнимал Лиду. Его ладонь лежала у неё на груди, расстёгнутая блузка спадала с плеча. Они жадно целовались, будто ждали этого всю жизнь.
— Ах ты! — рявкнула Галина Павловна так, что Лида вздрогнула.
— Мам... — выдохнула Лида.
— Мам?! Не называй меня так! — Галина Павловна метнулась в комнату. — Ты, значит, тут крутишь шашни, а я в деревне с детьми ночей не сплю! Коровам хвосты кручу, им в школу я, им жрать опять я! А ты?!
Лида застегнула блузку дрожащими руками.
— Это моя жизнь, Галина Павловна. Не лезьте.
— А дети?! Ты мать или кто?!
— Я мать. Я не бросила их, я уехала, чтобы чего-то добиться.
— Да чтоб тебе... да не видать тебе их! Я опеку оформлю, поняла?! Они больше тебя не вспомнят! — Галина Павловна кричала так, что все ее тело дрожало.
Лида пристально смотрела в глаза свекрови. Говорила тихо, но твёрдо:
— Не пугайте меня. Я ещё нарожаю. Я молода, у меня теперь есть и любимый человек, и дело своё. А вы просто держитесь за то, что давно умерло.
— Ты... ты чудовище! — прошипела свекровь. И, не оглянувшись, вышла.
Позже, уже под вечер, Лида долго сидела на полу. Стук за стуком… капли с окна, а у неё внутри будто что-то отпало, отвалилось.
Егор подошёл, присел рядом, хотел взять за руку, но она не дала.
— Что теперь? — спросил он.
Она вытерла глаза и ответила просто:
— Что теперь? Начатое дело не брошу. Встану крепко на ноги, тогда подумаю о детях, — Егор обнял Лиду с такой нежностью, словно хотел оградить ее от всех неприятностей, и она растворилась в нем.
Прошло десять лет. Кафе «У Лиды» стояло на том же месте, только теперь снаружи пристроена летняя веранда, горшки с цветами, вывеска с мягкими буквами. Утром здесь пахло корицей, днём запечённой курицей, а по вечерам играло пианино: иногда в записи, иногда живая музыка.
У Лиды были свои поставщики, своя бухгалтерша и официанты, молодые юноши и девушки, бойкие, с серьгами в ушах и телефонами в передниках. Галина Павловна внуков так и не отдала, но спустя годы Лида через суд восстановила право видеться с ними. Машка училась в техникуме, часто приезжала к матери, оставалась на каникулы. Ваня — реже. Он все еще держал обиду на мать. Лида не давила.
Главное, у неё была Тася, дочка от Егора. Курносая, быстрая, с чёлкой, как у Лиды в юности. Тася любила рисовать, сидела за стойкой с карандашами и рисовала чашки, витрины, людей. Часто спрашивала:
— А папа опять уехал в мастерскую? —Лида кивала. Егор часто уезжал в последние полгода то в мастерскую, то к клиентам, то к какому-то новому проекту.
Но однажды Тася пришла в подсобку раньше обычного, хотела показать папе рисунок. А дверь была приоткрыта. Девочка сначала ничего не поняла, а потом открыла рот… Папа Егор прижимал к себе официантку Аню. Та смеялась, его рука скользила под майкой. Он что-то шептал, как когда-то ее маме.
Тася отпрянула, рисунок упал на пол. Егор был так увлечен девушкой, что не заметил дочь.
Лида обо всем узнала спустя два часа. Дочка не плакала. Просто стояла у двери, с глазами, как у взрослой.
— Мам, папка языком лизал Анькину шею, — произнесла тихо девочка.
Лида медленно присела на стул, посадила дочурку себе на колени и обняла. Лида же думала, что они с Егором теперь навсегда, но оказывается, ничего не бывает навсегда.
Лида гладила её волосы, и в голове шумело: вот он, бумеранг. Вот и прилетело.
Наутро она вошла в кухню. Егор уже пил кофе как ни в чём ни бывало.
— Ты её целуешь, обнимаешь? Ту официантку с длинными искусственными ресницами?
Он замер.
— Лид, я… это не…
— Не ври. Тася видела.
Он опустил глаза, отставил кружку.
— Прости. Сам не понял, как. Просто... годы, ты вся в делах, мы будто чужие стали. А она…
— А она молодая и у неё очаровательные ресницы, да?
Егор промолчал.
— Я не буду устраивать сцен. Просто уйди.
— Лид…
— Уйди. Мне сейчас очень больно и стыдно за себя, за тебя. За то, что я думала: можно построить любовь на предательстве.
Егор ушёл. Просто взял куртку в руки и вышел. Тася смотрела в окно, но не плакала.
Спустя неделю Лида поменяла логотип. В новой вывеске не было ее имени, просто «Кафе». Она больше не хотела, чтобы заведение носило её имя. Её жизнь должна была быть в другом месте.
Прошёл ещё год. Тася подросла, Лида волосы ей подстригла, дочка захотела такую прическу, как у мамы. Рисовала открытки для кафе, помогала убирать со столов, училась считать сдачу. Говорила с Лидой коротко, но тепло. У них было какое-то своё, сдержанное счастье.
С Машей и Ваней постепенно отношения стали теплее Слово «мама» они говорили негромко, будто пробовали заново. Мать им помогала с учебой, с одеждой, обувью, питались они в этом кафе, потому что жили в общежитии и переезжать к ней не захотели.
Однажды Лида всерьёз задумалась: может, перевезти Володю в город. В деревне всё равно ферму закрыли, трактор отдали другому, а сам он пил по чуть-чуть, но часто. Кто-то передал, что живёт один, ни с кем не сходится.
Она позвонила. Спросила: не хочет ли он перебраться ближе к детям? Есть жильё, можно устроить, помощь будет.
— Лида, — сказал он глухо, — у тебя своя жизнь, у меня своя. Не трогай меня больше.
— Но мы были семьёй.
— Были когда-то, но ты сама ее разрушила.
— Я хотела лучшего. Я тогда думала, что...
— Ты думала… О себе и собственном благополучии, а не обо мне и не о детях—Владимир отключился…
На улице было серо. Тася стояла у окна, ела яблоко, а Лида присела к ней на стул.
— Мам, а у нас что, будет второе кафе?
— Будет, но не сейчас. Вот Маша с Ваней закончат учебу, и будет у нас семейный бизнес.
За окном шёл мелкий дождь. Сквозь него виднелась старая остановка. И люди с пакетами, и дворник с метлой. Всё обыденно.
В поселке, наверное, опять скажут: «Искала лучшей жизни, а осталась у старого плетня».