Есть в российском менталитете особая порода собак. Не по экстерьеру, не по родословной, а по предназначению. Эта собака не участвует в выставках, не гуляет в парке, не спит на диване и не знает слова «ветеринар». Зато она знает, что такое будка, миска с похлёбкой и цепь, которой хватает только до края тени от сарая. И заводят её не ради любви, не ради дружбы, не ради ласки. Её заводят... для души.
Нет, правда.
Диалог где-нибудь в райцентре:
— Ты собаку зачем завёл?
— Да для души, чё… чтоб во дворе бегала, охраняла.
— А сам когда с ней гулял последний раз?
— Так она же во дворе. Там и гуляет.
Вот так и начинается история. Живёт себе семья: дом, забор, шесть грядок, три табуретки и необходимость срочно обзавестись псом. И не каким-нибудь шпицем (который только пыль собирает, как говорят), а настоящей собакой. Такой, чтобы гавкала по графику, внушала уважение и, желательно, чтобы могла съесть соседа по указке.
Щенок появляется в жизни этой семьи как бы случайно. Кто-то подогнал «маленького охранника», кто-то подобрал на трассе, кто-то взял "от хороших людей". Название ему придумывается быстро: Рэкс, Тайсон, Мухтар, Граф, Барон или Чапаев. Ниже звания — не положено. Он же охранять будет. Он же почти как с ОМОНа.
Первые пару дней щенок носится по двору, нюхает кусты, ест шнурки, делает вид, что он милый и домашний. Семья восхищается:
— Ой, какой умный!
— Вон, к миске сам пошёл!
— Вон, тапок утащил — ну шкода!
На третий день щенок:
- писает в клубнику,
- грызёт лапки от табуретки,
- путается под ногами у бабки с тазиком,
- и внезапно пытается сбежать через щель в калитке.
И всё. Его эпоха свободного детства заканчивается. Наступает эра цепи.
Цепь — это такой символ взросления для деревенской собаки.
Как паспорт у человека. Только вместо прописки — длина в три метра, в лучшем случае.
Будка? Ну будка. Из чего-нибудь найдут.
Из фанеры, из остатков забора, из холодильника, который «не работает, но на даче ещё постоит».
Настил? Соломка, брезент, газета скандалов и новостей.
Ошейник? Пояс от старых брюк или велосипедная камера.
Всё. Собака формально при деле. Сидит. Охраняет. Гавкает на каждого, кто проходит мимо. И на каждого, кто не проходит. И на ветер. И на дождь. И на собственную тоску.
Собака, между прочим, для души.
Вот только душа — у кого? У неё? У хозяина?
Или просто красиво звучит?
Потому что на деле всё выглядит так:
- Гулять с собакой — не, ну ты чё, у нас же двор!
- Играть — когда, у меня огород, я устаю.
- Ветеринар — да ты чё, у нас раньше вообще к собакам не ходили, сами лечили, чёрной мазью!
- Кормить — ну что найдём, то и кинем. Баба Глаша борщ не доела — вот тебе и витаминка.
Зато все уверены:
— Он у нас добрый!
— Не бойся, он же на цепи!
— Он всех знает!
— Мы его любим, он как член семьи.
Ну, знаете, если ваш член семьи живёт в будке и ест прокисший суп с макаронами сорокадневной варки — у вас, конечно, особенная семья.
И самое чудесное — это сам факт:
Завели пса, чтобы он жил как заключённый. Добровольно.
Да, у нас ведь иначе не бывает:
— Так надо же, чтобы дом кто-то охранял.
— Ну не кота ж заводить!
— Пёс — это ж надёжно.
Надёжно, ага. Особенно когда собака 6 лет сидит в одном и том же месте, знает только голос хозяина, и гавкает просто от страха, потому что больше не умеет ничего.
И вот ты стоишь у этого забора. Видишь, как она тянется к тебе, глаза вытаращенные, шерсть в колтунах, под лапами грязь, цепь вросла в землю.
И ты понимаешь:
Собака — не охранник, не живая сигнализация и не украшение деревенского пейзажа.
Она живое существо. С нервами, болячками и этой тупой, жгучей надеждой, что хоть кто-нибудь — подойдёт почесaть за ухом.
Но никто не подходит.
Потому что "она же чужая", "она же охраняет", "она же не моя".
Она — для души.
Но душа почему-то у неё рвётся, а не у тех, кто её "завёл".
Продолжим экскурсию в мир дворовых цепных псов.
Тех самых, которые «для души», но строго в радиусе трёх метров.
И которые, если верить бабе Глаше, добрые до нельзя, но жрут незнакомцев как пирожки с картошкой.
Картина маслом.
Вы идёте мимо частного дома. Забор из профнастила, калитка, у которой кто-то явно умер от старости, вишня зацветает. И вдруг — БАХ!
Из-под забора вылетает чёрно-рыжее нечто, объёмом с пони, и с таким воодушевлением орёт, что вы теряете ориентацию в пространстве. Звук примерно такой, будто зазвонили все сирены гражданской обороны одновременно. Пёс на взводе, глаза на выкате, пена у рта — в общем, классическая сцена из фильма ужасов, только бюджетная.
Вы естественно:
— АААААА!
Собака:
— РРРРРРРРАФФФ!
Вы:
— Мать моя женщина!
Собака:
— ПАДИ СЮДА, Я ЩАС!
И тут появляется баба Глаша. В резиновых тапках, с половником в руке.
— Да не бойтесь вы, он у меня добрый! Он просто вас не знает.
**
Добрый. Просто не знает.
Логика гениальная.
Это как сказать:
— Да это муж у меня хороший, он просто всех незнакомых по башке лопатой бьёт.
— Это ребёнок у нас ласковый, но как только видит чужого — сразу поцарапает и плюнет.
— Кот у нас интеллигентный, но вашу ногу за тапок он погрызёт — так, из любви к искусству.
**
Добрый — это отдельная философия в мире сельской кинологии.
Причём:
- Добрый — если не приближаться.
Собака сидит за забором и рвёт глотку, но если ты стоишь на расстоянии 10 метров — она просто "предупреждает". - Добрый — если с детства вас знает.
То есть ты должен был родиться в соседнем доме, в пять лет принести ей кость, в шесть — почесать ухо, в семь — покормить колбасой, и только тогда она будет при встрече радостно не откусывать тебе лицо. - Добрый — если у тебя вкусный нос.
Ну или руки. Или штанина. И желательно не рваная. Идеальный вариант — бутерброд с колбасой, в пакете, зажатый в пальцах. Тогда шанс выжить возрастает.
**
Вот в чём загвоздка:
Собака, которая не видит никого, кроме хозяев, не выходит за пределы двора, не обучена ни одному базовому навыку и жизнь видит только через щель в заборе — каким образом она вообще может считаться "адекватной"?
Она:
- не социализирована,
- не знает, кто такие дети, почтальоны и доставщики пиццы,
- боится людей, но не показывает страх — только агрессию,
- и при этом «добрая», по мнению владельца.
Знаешь, кого ещё называют добрыми в таких ситуациях?
— Мины.
Те самые, противопехотные.
Вот она лежит, ничем себя не проявляет. Добрая.
Пока не подошёл.
**
А хозяева искренне недоумевают:
— Ну да, он дважды прокусил руку,
— Один раз поймал за куртку пацана с велика,
— А кур гоняет — ну так это ж пёс, чё вы хотели!
Мы, кстати, хотели просто пройти по улице. Без адреналиновой встряски.
Но это, видимо, уже слишком.
**
Сельская кинология вообще строится на удивительной смеси абсурда, самоуверенности и фольклора.
Вот тебе топ-5 аргументов, почему "всё нормально":
- "Он гавкает — значит, охраняет."
Никто не объясняет, кого и от кого. Бабу Глашу от внуков? Грядку от почтальона? - "Это он просто играет."
Если его игра — симулированное нападение с попыткой ампутации ноги — пожалуй, я пас. - "Ничего, укусил — заживёт."
Знаешь, что ещё заживёт? Нога после перелома. Но это не значит, что я хочу её ломать. - "Вы сами виноваты, подошли близко."
А что, мне через крышу перелетать надо? Или по деревьям, как в «Маугли»? - "Он просто не любит мужчин/детей/велосипеды/громкие звуки/тени/кино и всё живое."
То есть, по сути, он интроверт со вспыльчивым характером. Ну всё ясно. Добрейшее создание.
**
И знаете, в этом всём особенно трогает вот что.
Хозяева искренне не видят проблемы.
Для них собака — это гавкающий охранник, «только чтоб не лезли».
Но что в это время происходит у пса в голове — никого не волнует.
А у пса — скука, одиночество, страх, отчаяние и хронический лай на всё, что движется.
Лай — это не просто звук. Это единственный способ хоть как-то отреагировать на реальность.
Ты ж не выйдешь — тебя бьют. Не подбежишь — цепь. Не убежишь — забьют.
Остаётся только лаять. Бесконечно. На всех. На всякий случай.
И это считается нормой.
**
И да — в этом же селе, в этом же дворе, вечером, у телевизора сидит баба Глаша и говорит внуку:
— А собаки-то сейчас пошли нервные… Раньше добрее были…
Может, просто жили не на цепи?
Может, пугали меньше, а гуляли больше?
Может, не были охранной системой, а были друзьями?
Или я что-то путаю.
Может, это у меня фантазии…
Но точно помню: добрый пёс — это не тот, кто тебя не укусил. А тот, кто не собирался.
Зачем тогда вообще заводить собаку?
Вот тут уже начинается разговор не о шутках, а о грусти.
О такой, знаете, бытовой, тянущей, как мартовская слякоть.
Без драматизма, без трагедии — просто обыденная жестокость, которую никто не замечает.
Собака на цепи. 24 часа в сутки. 365 дней в году. Без выходных. Без праздников. Без права на помилование.
Будка, цепь, железная миска и фанера вместо пола — всё, что ей полагается. Ну, ещё иногда корка хлеба, кости от супа, остатки каши и доброе слово:
— Заткнись, зараза, сколько можно орать!
**
Спросишь: это законно?
Да!
Всё по правилам.
Пёс "при деле", "охраняет", "жрёт, значит живой", "будка есть, что вы пристали?".
Вот так у нас устроено: можно завести живое существо и посадить его на пожизненное без суда и следствия.
И никого это не удивляет.
— Да у меня у деда так было!
— Мы всю жизнь так держим!
— Ничего, привыкнет!
Ага. Привыкнет. К боли в суставах, к пролежням на локтях, к язвам под ошейником, который врос в шею ещё в прошлом году.
Привыкнет к солнцу, которое жарит будку, как микроволновка.
К морозу, от которого слипается шерсть и трескается нос.
К одиночеству, в котором даже во сне не приснится ничья ладонь.
Потому что никто не гладит. Никогда.
**
Но самое страшное — это даже не физическое.
А то, что собака не понимает, за что.
Почему она не может подойти. Почему никто не зовёт.
Почему все проходят мимо, боятся, кричат, бросают палки, пищат дети.
Почему она не нужна. Хотя она старается.
Лает же! Охраняет! Прыгает! Ждёт!
А в ответ — тишина. Или:
— Да сдохни ты уже, осточертела!
**
И вот тут хочется спросить:
А зачем ты её завёл?
Что ты хотел?
Что тебе не хватало?
Ответы обычно прекрасны:
— Ну не кота ж заводить!
(Ага, кот у нас теперь эталон несерьёзности. Только поссать в тапок и может.)
— Собака — надёжно.
(Что именно надёжно, никто не уточняет. Как счётчик в подвале или как наручники?)
— А вдруг украдут чего…
(Что именно — неясно. Грабли? Тазик? Старая велосипедная покрышка, хранящаяся «на всякий случай» с 1997 года?)
В общем, в голове у таких хозяев собака — это не живое существо, а предмет первой бытовой безопасности.
Как датчик движения. Только шумнее.
Как табличка "Осторожно, злая собака" — только дышит.
**
И, знаете, это ведь не какая-то отдельная категория людей — "живодёры", "садисты", "изверги".
Это обычные баба Глаша и дядя Коля.
С добрым сердцем. С верандой, на которой петуньи.
С огурцами в банках и подшитой газетой под ковриком.
Просто у них в голове собака = инструмент.
Как лопата. Как лестница. Как мопед.
Разве ты любишь свою лопату?
Нет.
Но если она сломается — будет обидно.
**
Парадокс в том, что многие из этих людей искренне считают себя хорошими хозяевами.
Ну посудите сами:
- Не голодает же!
- Будка — есть!
- Лает — работает!
- Не сбежала — значит, всё устраивает!
А то, что она:
- не гуляет никогда (и уже не умеет ходить ровно),
- не видела мира дальше сарая,
- сходит с ума от звуков и одиночества,
- боится руки и не понимает ласки —
это, видимо, по мелочи. «Подумаешь, нежная пошла».
**
И тут снова включается любимый аргумент:
— Мы с детства так держим!
Ну да. И детей пороли ремнём. И хлестали крапивой. И лечили водкой.
Это что, теперь традиции?
Собака — не место хранения травмы детства.
И не повод повторять ошибки.
Если тебя в детстве пугала цепная псина у соседа, зачем ты теперь завёл свою — и посадил её на ту же цепь?
Чтобы кто-то боялся тебя?
Чтобы показать, что ты «хозяин»?
Чтобы ощущать контроль над чем-то, пусть даже над полуодичавшей дворнягой в будке из старого шкафа?
**
А может быть, ты завёл собаку, потому что хотел любви, но сам не умеешь любить?
Вот и держишь её на расстоянии.
На цепи.
Чтоб не слишком близко.
Чтоб не мешала.
Чтоб не требовала.
**
Иногда я думаю, что таких собак много.
Слишком много.
И у каждой — своя будка. Своя цепь. Свой день сурка.
Но мысли у всех похожи:
— Привет, человек. Я твоя собака.
Ты завёл меня.
Но почему я тебя боюсь?
Почему ты меня не слышишь?
Почему я тебя так люблю — а ты меня так не любишь?
**
Знаете, что самое жестокое в жизни на цепи?
Не голод.
Не холод.
Не одиночество.
А то, что ты веришь — однажды тебя отпустят.
Что хозяин вспомнит.
Что подойдёт.
Что позовёт.
Что снимет цепь и скажет:
— Пойдём, пёс. Погуляем. Я рядом. Я твой.
Но он не приходит.
Никогда.
И ты сидишь.
И ждёшь.
И лаешь — от тоски.