Представьте себе: мир. Мир, где гением именуется не тот, кто вырезает собственное сердце, чтобы скрипка заговорила голосом падших ангелов, а тот, кто ловко подбирает ключики к чужим чертогам. Мир, где аплодируют не прорыву души сквозь толщу бытия, а... удачной перестановке мебели в чужой гостиной.
Входит на сцену Игорь Корнелюк. О, сиятельный мастер! Архитектор уютных, как пуфик в приемной стоматолога, мелодий. Его царство незамысловатые попевки, «Билеты на балет», что тихо звенят в лифтах и супермаркетах, музыкальный фон для ожидания своей очереди к забвению. Безобидный. Комфортный. Как плюшевый тапочек на ноге творчества.
Но вот задача посложнее. Не пуфик нужен, а... готический шпиль. Нужна музыка для ада, для булгаковской метели, для полета над бездной. Нужен такой как Сергей Курехин. Тот самый Курехин, чей гений в «Господине Оформителе» был не музыкой, а вывихом реальности. Холодный, как бритва на горле, визг саксофона, гулкие провалы баса – саундтрек к развоплощению, к распаду материи под взглядом безумия. Музыка, от которой стынет не кровь, а сама идея тепла.
И что же делает наш Уютный Гений? А что делает моль, обнаружившая норковую шубу? Он берет эту самую тему Курехина. Не вдохновляется. Не развивает. Берет, как сантехник берет чужой разводной ключ. Чуть подпиливает острые углы (чтобы не поранить нежное ушко толпы), чуть приглаживает диссонансы (чтобы не пугать), подкладывает ватку оркестровочки (дескать, это не крик души в пустоте, а... художественный свист). И – о, чудо преображения! – водружает сие «новое творение» на алтарь «Мастера и Маргариты».
И публика? О, святая простота! Публика, чей музыкальный слух отточен на тех самых «Билетах», ликует! «Гениально!», «Как атмосферно!», «Корнелюк превзошел себя!» – несутся восторги. Ни единого вздоха узнавания. Ни единого возмущенного шепота: «Стойте, да это же Курехин! Да это его ледяной кошмар из «Оформителя», лишь припудренный дешевой пудрой банальности!»
В этом апофеоз нашей эпохи. Эпохи безнаказанного присвоения под аккомпанемент оваций. Где настоящий творец, алхимик, превращающий боль в звук (Курехин), он давно ушел в тень непонимания и в могилу. А на авансцене пляшет ловкий ремесленник, умело перекрашивающий украденные «мерседесы» духовности в цвет дешевого такси. И толпа рукоплещет именно удачливости вора, приняв ее за признак гения.
Плагиат? Какое мелкое слово! Это адаптация. Перевод языка богов на язык панельной кухни. Это акт милосердия! Зачем мучить обывателя Курехиным, его ледяными безднами и нервными спазмами звука? Корнелюк дарит им тень тени, подслащенную суррогатом. И они благодарны! Они называют это «глубиной», «атмосферой», не ведая, что жуют пластиковый фрукт, снятый с могильного дерева истинного творчества.
Вот он, триумф цинизма: украсть не просто ноты, а саму интонацию отчаяния, пропустить ее через мясорубку банальности, подать под соусом «авторского видения» – и получить не проклятья, а овации и гонорары. Ибо толпа узнает только знакомую пошлость, даже если она натянута, как дешевый чулок, на ногу гения. А истина? Истина, как и Курехин, остается где-то там в холодном, неоцененном мраке, где звучит настоящая музыка для настоящего Ада. Пока на сцене, освещенной прожекторами глупости, ее тенью дирижирует «гений» с билетом на чужой балет. И аплодисменты гремят, как погребальный салют по последним остаткам музыкальной совести.
Оригинал, Сергей Курехин https://yandex.ru/video/preview/4535838449597540945
Плагиат, Корнелюка https://yandex.ru/video/preview/3198272041766280775