В разговоре доктором философских наук, главным научным сотрудником сектора междисциплинарных проблем научно-технического развития Института философии РАН Вадимом Марковичем Розиным, автором книги «Природа и этапы формирования европейской науки. Концепты и тропы» мы обсудили, как наука зародилась в античной культуре и какие факторы повлияли на её развитие, поговорили о различиях между естественными, гуманитарными и социальными науками, а также о том, как наука трансформируется в последние десятилетия и о вопросах кризиса.
‒ Как Вы объясняете происхождение науки и её развитие в античной культуре? Какие основные проблемы в науке Вы выделяете, как Вы их решаете в своём исследовании?
‒ Уже Аристотель показал, что исследование сложных явлений предполагает формулирование проблем, вставших по их поводу. Наука очень сложное явление, кроме того, чёткая характеристика проблем позволяет понять, удовлетворительно ли выполнено исследование, получены ли ответы на поставленные проблемы. Таким образом, начинаю я с анализа проблем, поставленных в философии в отношении науки. Это проблема происхождения науки, факторы, определяющие её развитие, проблемы эпистемологического статуса природы, проведения демаркации между наукой и ненаукой, разграничения и определения специфики разных типов науки, осмысления природы философии науки. Дальше я реализовал метод культурно-исторической реконструкции, т.е. анализировал происхождение науки, а также её развитие в отдельных больших культурах (античной, Средних веков, Нового времени).
На мой взгляд, можно указать на достоинство этой методологии в нескольких отношениях.
• Предметом реконструкции и анализа являются конкретные типы науки в конкретное историческое время, в конкретных культурах. Эти типы исследуются как «индивиды» (не в смысле субъектов, а уникальных образований), что отчасти блокирует их подведение под общие схемы и возможность редукции к одному из типов науки или подведение под абстрактные концепции.
• Размещение указанных типов науки в историческом времени и в конкретных культурах обеспечивает органичность и выделение реальных условий в плане реконструкции формирования новых типов науки, понимания предпосылок и характера ассимиляции предыдущих форм и типов науки в последующих.
• Реконструируются, с одной стороны, причины, условия, обстоятельства, механизмы, определяющие переход к новым ситуациям, в которых складываются и затем функционируют разные типы науки, с другой ‒ последствия, которые новые науки вместе с соответствующими новыми практиками (например, инженерными или технологическими) обусловливают. Понятно, что здесь приходится рассматривать как собственно науку, так и другие реалии ‒ проблемы и вызовы времени, особенности культуры, мироощущение времени, изобретения, деятельность, формы социальности, короче, всё что необходимо для реконструкции.
• Наряду с реконструкций и анализом «индивидов» (разных сущностных типов науки), эти индивиды подводятся под авторскую концептуализацию науки как таковой, которая одновременно уточняется и видоизменяется, если выявляются её недостатки. Таким образом, здесь два продукта: осмысление разных типов и сущностей науки и скорректированная концептуализация науки как таковой.
Реализуя эту стратегию относительно самой первой науки «Начал» Евклида, я показываю, что можно выделить три источника античной математики: эмпирические знания, идеальные объекты, конструирование. Если источник исходных геометрических знаний ‒ интерпретация в новом языке (предполагающем построение идеальных объектов и определений) шумеро-вавилонских и древнеегипетских текстов (способов решения задач), то источник всех остальных геометрических знаний и объектов ‒ конструктивная деятельность. В языке философии науки можно сказать и так: у геометрии два основных источника новых объектов и знаний ‒ определенная эмпирическая область и конструирование.
При этом геометры стали не просто рассуждать о геометрических фигурах, но стремиться рассуждать без противоречий. Для этого они, следуя за Сократом и Платоном, стали определять свойства геометрических фигур и придерживаться в рассуждениях этих определений. Установка на непротиворечивость вскоре была дополнена требованием доказательства геометрических знаний, что тоже, вероятно, шло от Платона, который настаивал на том, что условием доступа к идеям (их припоминания) является диалектика, включающая в себя именование, определения, построения схем, доброжелательные обсуждения.
Но замысел науки всё же принадлежит Аристотелю. И вот почему я так считаю. Во-первых, он перевёл познание с неба на землю, связав в понятии «первой сущности» идеальные объекты с единичными вещами (идеальные объекты строились таким образом, что знания, которые к ним относились, были непротиворечивыми, давали решения проблем, позволяли по-новому понять факты). В результате Аристотель направил познание на описание земных явлений и как следствие указал на необходимость учитывать и осмыслять эмпирические знания (факты).
Во-вторых, введя понятие природы и связав её сущность с причинами, Стагирит потребовал не просто получать знания о явлениях, но строить их с опорой на категории и логические правила. В свою очередь это означало, что подобные знания («эпистемы») относятся не к вещам (т.е. явлениям), а к идеальным объектам, которые ещё нужно было построить с опорой на данные правила и категории.
В-третьих, так как понятие природы вводилось для того, чтобы определить эффективное практическое действие, эпистемы, с точки зрения современной эпистемологии, задавались как модели.
Наука, по Аристотелю и во многом впоследствии понималась именно как знание о природе, знание логически выверенное, относимое к идеальным объектам, и знание модельное в отношении к практике.
‒ Какие типы наук Вы выделяете и в чём, по Вашему мнению, заключаются различия между ними? Как, по Вашему мнению, наука меняется в последние десятилетия и что такое сейчас кризис науки?
‒ Ответ на эти вопросы я даю в заключении, как выводы к решению поставленных в начале книги проблем. Приведу эти выводы для четырёх проблем.
Проблема происхождение науки. Первый её старт относится к античной культуре (Аристотель, Архимед, Евклид и др.), второй ‒ к Новому времени, когда наука становится важным институтом модерна.
Проблема эпистемологического статуса природы. Решается различно для разных типов наук. Общее: существование объективной основы и сочетание естественной модальности с искусственной. Различие: для естественных наук ‒ законы природы, которые устанавливаются с опорой на математику, эксперимент и инженерию; для гуманитарных ‒ культурно-исторические закономерности, выраженные в схемах и моделях, ориентированных на разные авторские концепции и аудитории (схемы позволяют только понимать и действовать, модели – также прогнозировать и рассчитывать). Для социальных наук – тоже культурно-исторические закономерности, выраженные в схемах и моделях (в схемах для периодов становления или кризиса, с помощью моделей для сложившихся и воспроизводящихся форм социальности). Кроме того, социальная природа включает в себя, с одной стороны, деятельность человека, в том числе направленную на совершенствование и трансформацию социальности, с другой ‒ государство, социальные институты, общество, право, экономику, социальные общности и др.
Проблема разграничения и определения специфики разных типов науки. Я даю решение этой проблемы для четырёх типов науки ‒ математики, естественных наук, гуманитарных и социальных. Фактически я наметил основание для возможности разграничения других типов наук, которое включает в себя генезис наук, анализ особенностей в каждой науке схем и идеальных объектов, особенностей изучаемой природы, а также форм концептуализации.
Проблема осмысления природы философии науки. Решается на основе генезиса концепций философии науки, а также авторской концепции науки.
Уточню сущность науки. Её можно охарактеризовать, анализируя и реконструируя социокультурный контекст, в котором наука сложилась, идеальные объекты, созданные в рамках этого контекста, особенности природы, которая в науке изучается (на основе которой наука понимается и осмысляется). В естественных науках социокультурный контекст задаётся, с одной стороны, установкой на прогнозирование и расчёт природных процессов, что позволяет использовать эти науки в инженерных целях (овладеть природой, как говорил Ф. Бэкон), с другой ‒ рассмотрением естествознания как средства, обеспечивающего благосостояние и «могущество» человека (наука как институт модерна).
В гуманитарных науках социокультурный контекст другой ‒ установка на понимание текстов (произведений) и того, кто их создал (например, В. Плугина, Пушкина). Понимание на основе объективного знания о самом произведении и его авторе (здесь уже научное объяснение), а не просто как психологический процесс. В социальных науках социокультурный контекст ещё более сложный ‒ понять и объяснить социальный феномен как гуманитарное явление и одновременно как деиндивидуальное, обусловленное историей и культурой, как феномен, подчиняющийся законам и в то же время сингулярный. Гуманитарные и социальные науки тоже являются институтами модерна со всеми вытекающими из этого следствиями (вниманием к практическому использованию знаний этих наук, требованием объективности, поддержкой со стороны других институтов и пр.).
Идеальные объекты естественных наук создаются с опорой на математику и эксперимент галилеевского типа, в котором природные явления (процессы и механизмы) приводятся в соответствие (изоморфизм) с математическими моделями этих явлений. В гуманитарных науках идеальным объектам приписываются свойства, позволяющие, с одной стороны, выразить подход (определённые ценности) гуманитария, с другой ‒ как пишет Бахтин, «предоставить голос» тому, кого изучают («два духа, взаимодействие духов»), с третьей стороны, в рамках дискурса, опирающегося на эти идеальные объекты, разрешить проблемы, стоящие перед гуманитарием и его потенциальной аудиторией (понимание и другие). Здесь математизация и галилеевский эксперимент только запутывают исследование, а поэтому, как правило, отрицаются.
В социальных науках идеальные объекты включают в себя разные характеристики, свести которые в целое и установить специфику ещё только предстоит. Кроме указанных различий, во всех трёх типах наук идеальные объекты должны обеспечивать непротиворечивые рассуждения, осмысление фактов, возможность решения проблем и задач, стоящих перед учёными (в их число входят и знания, полученные в рамках теоретического дискурса).
Во всех трёх типах наук природе приписывается объективность, поскольку она выступает источником эмпирических знаний. На основе последних создаются факты, подлежащие в науке осмыслению. Но в естественных науках природа понимается как написанная на языке математики, «стеснённая» в эксперименте искусством (техникой), как необходимое условие построения инженерных сооружений. В гуманитарных науках природа обусловлена культурой и историей, взаимоотношением «двух духов», задачей понять и объяснить произведения и его авторов. В социальных науках природа тоже обусловлена культурой и историей, но включает в себя действия социальных факторов, причём эти действия, с одной стороны, законосообразны, с другой ‒ сингулярны.
Стоит обратить внимание на то, что в последние десятилетия наука быстро меняется: появляются новые виды научных исследований (междисциплинарные, трансдисциплинарные, комплексные и др.) и, соответственно, предложения о введении новых типов наук, например, «технонауки», «гуманологии», «культроники» и др. Похоже, что в философии и науке, даже если речь идёт о естествознании, происходит неслышный поворот, подготавливается революция, а тихая революция, возможно, уже давно идёт. Профессор Джулия Т.Клейн, пытаясь артикулировать складывающийся буквально на наших глазах новый тренд, пишет, что «в общих чертах акцент смещается с традиционной эпистемологии на решение проблем, с предзаданного на возникающее (а я бы сказал «становящееся». ‒ В.Р.), с универсального на контекстуальное»[1]. «Научное сообщество, ‒ замечает Григорий Гутнер, ‒ довольно быстро реорганизуется в результате вовлечения учёных в многочисленные проекты, рождающиеся ради решения проблем здравоохранения, охраны окружающей среды, при выработке политических или социальных стратегий, при попытках разрешения этнических или религиозных конфликтов и т.д. Идея науки при этом теряет определённость»[2].
Понятно, что такое понимание научности, а также истинности, существенно отличается от традиционного, где истина должна не зависеть от мнений даже признанных научных авторитетов, а характер научности оценивается самими учеными. Но в настоящее время указанные фундаментальные понятия существенно видоизменяются в результате трансгрессии, новой связи науки с практикой, выходом «дисциплинария» (термин методолога Сергея Попова) за пределы своей дисциплины в «жизненный мир».
Поворот, о котором я говорю, был подготовлен, конечно, не только формированием и широким распространением междисциплинарных и, в последние десятилетия, трансдисциплинарных исследований, но также вызовом классической философии со стороны феноменологии (Гуссерль, Хайдеггер), постструктурализма (Делез и др.), методологии (западная методология науки и отечественная в лице М.Бахтина, М.Мамардашвили, Г.Щедровицкого и других), философии языка и семиотики, конструктивизма и социальной философии. Если во второй половине ХХ столетия эти направления философской мысли только заявляли о себе и оформлялись концептуально, то в настоящее время мы видим их практическое воздействие на работу философов.
‒ Интересными выглядят Приложения в Вашей книге, которые рождают ещё пару вопросов. Какие выводы Вы делаете о возможности науки о сакральном мире и о конспирологическом дискурсе?
‒ Вопрос о научном статусе эзотерических учений я рассматривал, анализируя взгляды известного шведского учёного и христианского эзотерика XVIIIвека Эммануила Сведенборга. Анализ учения Сведенборга, изложенного в книге «О небесах, о мире духов и об аде», показывает, что книга эта сознательно выстроена как изложение «духовной науки»: все построения согласованы между собой, даются ссылки на уже развитые в предыдущих главах положения, приводятся обоснования центральных основоположений (в том числе отсылающие к опыту), доказательства положений выполнены в языке понятий, напоминающих научные. Сведенборг понимает свою работу не просто как результат откровения, данного ему свыше, но и как научное познание духовного мира.
Окончательную оценку научного статуса построений Сведенборга можно получить, продумывая объективность полученных им знаний. Кант объективность сведенборгианской реальности отрицал, утверждая, что такой реальности не существует. Сведенборгианская церковь и её прихожане, напротив, в этой реальности не сомневались. Сказать, что все они заблуждались, язык не поворачивается, ведь тогда нужно признать, что и все христиане верят в несуществующую реальность, правда, немного отличную от сведенборгианской.
Зайдём тогда от процесса моделирования. Какую реальность описывает Сведенборг, если рассматривать его теоретические построения как модели? В нашей реконструкции получается, что это, главным образом, содержание его сознания, хотя объективирует эту реальность Сведенборг как объективно противостоящий ему мир, где существуют ангелы, Господь, небеса и ад. То есть напрашивается такое решение: учение Сведенборга можно считать превращенной научной формой сознания Сведенборга (сведенборгиан), но если его проецировать на мир, то это, конечно, не наука, а именно эзотерическое знание. Но особое, оформленное как наука. В современной науковедческой классификации подобное знание оценивается как паранаука.
Тогда эпистемологический статус учения Сведенборга следующий: в авторской реконструкции это, с одной стороны, эзотерическое христианское знание, с другой ‒ превращённая форма гуманитарной науки (превращённая, поскольку Сведенборг ‒ это знание объективирует на мир, хотя оно моделирует сознание Сведенборга), с третьей стороны, это паранаука (и в этом отношении Кант всё-таки был прав).
Теперь о конспирологических теориях. Продумывая правдоподобные конспирологические дискурсы, можно высказать достаточно очевидное предположение о роли таких построений. Они проясняют для самого их создателя и того, к кому он обращается, что происходит в современном мире, куда всё идёт. Трудно переоценить значение этого, учитывая реальную сложность и неопределённость современности. Возможно, мне возразят, указав, что надо как раз исходить из сложности и неопределённости социальной реальности, не пытаясь её расколдовать, сделав простой и понятной. Ну да, я сам рассуждаю именно так, но большинство людей думают и чувствуют иначе. Если они не понимают, что происходит, в чём смысл (например, почему падают цены на нефть, растут налоги и стоимость товаров и прочее), то впадают в депрессию, не знают, что делать. Анализировать многочисленные источники информации и комментарии к ним, сравнивать их между собой, думать, что происходит на самом деле или достаточно правдоподобно, ‒ всё это требует навыка, критического мышления, публичного обсуждения. Нас этому не учили, у нас вообще нет традиции политического мышления. Проще поверить Делягину, Голубковой или английскому писателю Дэвиду Айку.
Айк считает, что модель общества, построенного на принципах западного потребительского мышления, утопична, т.к. способна обеспечить достаток 12% населения планеты (и лишь до момента, пока не истощатся ограниченные ресурсы). Общество потребления и его идеалы навязываются и поощряются крупным бизнесом – корпорациями, которые вместе с владельцами банков сосредоточили в своих руках управление практически всеми мировыми ресурсами и финансами, лоббируя через политику свои интересы. Реально за глобальными экономическими и политическими процессами на планете стоит группа, состоящая не более чем из нескольких тысяч человек (о чём говорит Джон Колеман в «Комитете 300») – это владельцы банков и корпораций, многие из которых за столетия уже породнились, слившись в семейные кланы, числом не более 400. Эти несколько сотен человек реально осуществляют надгосударственное управление 6,5 млрд. человек, решая их жизни и судьбы. Кто и как осуществляет это управление человечеством, какие у них цели, к чему это ведёт и как мы можем этому противостоять? Он утверждает, что это правление уже много лет передаётся от небольшого количества избранных ‒ новым избранным. Имея свои представительства в разных местах – Лондоне, Париже, Германии, – они контролируют всю политику, диктуют условия, не покидая при этом своей штаб-квартиры. Они как пауки, плетут сеть, в которую попадает всё живое. Благодаря им все страны имеют сегодня одни и те же события, проблемы, революции[3].
Замечательно, всё стало понятным. Ясно, кто враг, а кто друг. Вот только бы теперь добраться до этих «избранных». Хотя что мы можем с ними сделать, где мы и где они?
Я бы не стал недооценивать силу и привлекательность картин, прогнозов и рекомендаций, позволяющих современному человеку понимать, что происходит, и как действовать. Особенно, когда эти построения подкрепляются авторитетом науки. И не только потому, что конспирологические теории позволяют человеку почувствовать свою избранность. Как правильно отмечает Р. Хахалин, поскольку тяга к уютным мировоззрениям сидит в людях глубоко, «конспирологии обеспечено безбедное будущее. В своих массовых версиях конспирология порождает толпы людей, одержимых нарциссическим бредом собственной посвященности. Такая толпа идеально подходит для манипуляций харизматических вождей. Такие люди не способны к последовательному мышлению и самоорганизации для решения реальных проблем. Конспирология невозможна без ощущения своей исключительности, без претензии на место в невидимой иерархии, раз уж не очень сложилось в видимой. Вопрос, как “посвящённость” может быть столь массовой, обычно не смущает борцов с (сионским, масонским, русофобским, исламским и любым другим) заговором. Горький юмор ситуации в том, что “посвящённость” в “закрытую” тайну распространяется как психическая эпидемия, тогда как открытый вроде бы доступ к доказательным (т.е. “профанным” для конспиролога) знаниям оставляет толпу равнодушной и она этими (“слишком доступными”) знаниями не обладает»[4].
И не потому такие теории не стоит недооценивать, что они описывают происходящее. Достаточно сравнить между собой несколько правдоподобных конспирологических концепций, чтобы понять ‒ никто не знает, как на самом деле, что реально происходит, все объясняют одно и то же по-разному. Сила правдоподобных мировоззренческих концепций в другом: они помогают современной личности построить мир, в котором последняя может жить и решать свои проблемы. Естественно, не один мир для всех, а мир индивидуальный, для данного человека.
Отсюда понятна бесполезность разоблачения конспирологических теорий. Такие разоблачения разрушают с таким трудом выстроенный мир человека, поэтому последний всеми силами защищается.
Проглядывая мою книгу, читатель, возможно, воскликнет: так что же, автор выступает за конспирологические теории? Я не «за» и «против», а хочу понять их природу и функцию. На мой взгляд, надо различать знания, полученные в научных исследованиях, и знания, следующие из правдоподобных конспирологических теорий (лучше бы, конечно, их называть не теориями, а концепциями или учениями). Философы и социальные учёные в настоящее время с большим трудом нащупывают особенности складывающегося буквально на наших глазах нового мира, и по моим наблюдениям, он далёк от реальности, рисуемой конспирологами. Новый мир достаточно сложный, и хотя элиты, о которых рассказывают конспирологи, действительно пытаются управлять людьми и социальными процессами, их деятельность и влияние не единственные и даже не основные.
Но это мое видение. А вдруг, конспирологи что-то гениально угадали (сомневаюсь, но всё же этот вариант нельзя сбрасывать со счетов)? Тем не менее, как я старался показать, куда более важная роль конспирологических теорий не в том, что они описывают, как на самом деле устроен современный мир, а в том, что такие теории выступают необходимым условием построения индивидами мира и реальности, в которых они могут жить. В этом отношении конспирологические дискурсы не могут быть правильными или ложными. Другое дело – социальная позиция. Но её ещё применительно к современности нужно правильно понять и сформулировать.
Имея в виду последнюю позицию, стоит отметить герменевтическую природу конспирологических теорий. Что такое конспирологическое объяснение? Во-первых, объяснение, оцениваемое негативно в плане воздействия (порабощение, разрушение, захват, управление против воли другого и т.п.), во-вторых, тайное, скрываемое от своей жертвы (по М.Фуко, это особенность одного из типов социального дискурса, его можно назвать «троянским конём»: публично заявляется одно, а реальная цель прямо противоположная). Но ведь и то и другое нам не дано объективно, а только в интерпретациях. Их источник ‒ или социальные институты (например, государство), или сообщества, или отдельные конспирологи, или индивиды, склонные к конспирологическим объяснениям. Да, действительно, современное, особенно тоталитарное, государство и спецслужбы часто занимаются конспирологической деятельностью, плетя интриги, составляя заговоры, скрывая от общественности свои подлинные цели. Но другие, например, демократические, поставленные под контроль общества и парламента, стараются обходиться без «троянской конницы». Тем не менее, их тоже часто обвиняют в конспирологической деятельности, например, что они скрывают свои действия, противоречащие праву, или реальные контакты с внеземными цивилизациями.
Наконец, последнее соображение. Конспирологическое мышление не только герменевтично, т.е. дискурсивно, но и ценностно. А что это за ценности? Ценности противостояния, конфликта, обособленности, нежелания встать на другую точку зрения, меняться. Вряд ли такие установки могут помочь нам справиться с многочисленными современными социальными проблемами.
Беседу вела к.полит.н. Зинаида Игоревна Рожкова
[1] Клейн Дж.Т. Дискурсы трансдисциплинарности: ретроспективный взгляд в будущее // Трансдисциплинарность в философии и науке: подходы, проблемы, перспективы / Под ред. В.Бажанова, Р.В. Шольца. М,: Изд. Дом «Навигатор», 2015. С. 81.
[2] Гутнер Г.Б. Трансдисциплинарность как трансдискурсивность // Трансдисциплинарность в философии и науке: подходы, проблемы, перспективы. С. 264.
[3] Айк, Дэвид. Реальная картина, происходящего в мире. https://rutube.ru/video/62050f60dd4aafb81da4c81f522475c9/
[4] Хахалин Р. Такая простая конспирология. https://tomsk.bezformata.com/listnews/takaya-prostaya-konspirologiya/9578787/