Воспоминания Холковского Дмитрия Степановича, 1900 года рождения, записанные Сергеем Сыровяткиным – мужем внучки Дмитрия Степановича – передали в редакцию родственники ветерана.
Я был номером артиллерийского расчёта 122-мм гаубицы. Мы ехали на фронт. Сами в кузове, гаубицы на прицепе. Вдруг кто-то крикнул: «Немецкие танки!». Командир расчёта приказал приготовиться к стрельбе. Но мы не успели даже укрепить станины, как немецкие танки были уже рядом с нами. Так я попал в плен, не сделав ни одного выстрела.
Меня направили в концлагерь в Румынию. Концлагерь – это, конечно, не курорт, но и не машина для уничтожения. Они были все при заводах, а мы — бесплатная рабочая сила. Когда узнали, что я артиллерист, то есть технически грамотный, то меня направили работать токарем. На нашем участке обтачивали заготовки шестерён для коробок передач немецких танков.
Мастер показывал, где брать заготовки, на специальной доске мелом рисовал эскиз и писал размер, который я должен был проточить и говорил, к какому времени я должен был сделать. Объёмы были большие, поэтому он подходил ко мне примерно через неделю, когда я заканчивал работу.
Через несколько дней после начала работы ко мне подошёл француз, который тоже работал на участке. Он сказал, что в цехе действует антифашистская группа, и предложил тоже вступить. Даже, можно сказать, не предложил, а сразу принял, не ожидая от меня согласия. Был уверен, что я не откажусь. Француз сказал, кто ещё в нашей группе. И ещё сказал, что вот тот итальянец – настоящий фашист. Любит Гитлера и Муссолини. Его берегись.
Прошло ещё несколько дней. Я закончил партию заготовок, и мне привезли новые. Мастер опять написал на чёрной доске мелом размер. Тут подошёл француз и говорит: «Ты этот размер не делай. Делай вот этот». И написал другой. Я целую неделю точил неправильный размер.
Закончил я работу. Доложил мастеру. Он пришёл проверять. Померил, увидел, что всё сплошной брак, начал орать грозить расстрелом, хотел уже звать охрану. Итальянец тоже начал кричать, что я специально это сделал. Что я коммунист, саботажник, враг и всё такое. Но тут подошёл француз. Спрашивает: «В чём дело?» Мастер объяснил. Француз ему показывает на доску. Мол, ты сам же так написал. Что ты к Дмитрию пристаешь?
Мастер схватился за голову: «Как я мог так ошибиться?!». Но итальянец не поверил. Ушёл, скрежеща зубами от злобы. Обещал меня убить и ещё чего-то, но я уже не понял. Но всё закончилось благополучно. Заготовки – несколько сотен заготовок – целая гора, пошли в брак, а мне дали новую работу.
На следующий день француз говорит: «Итальянца не бойся. Мы его уберём». У меня станок был с двумя скоростями. Работать нужно было на второй, а первая только для пуска. Если включишь первую, то он работает совсем не слышно, но сильно греется, поэтому нужно было почти сразу переходить на вторую.
Через несколько дней француз подошёл ко мне перед обедом и включил станок на первую скорость. Мы пошли обедать. Тут вдруг тревога, шум-гам. Оказалось, что пожар на нашем участке. Загорелся мой станок. Кое-как потушили. Собрали комиссию. Стали искать причину. Увидели, что станок был не выключен, а включён. Да ещё и на первую скорость. Меня тут же схватили, но тут подошёл француз. Говорит: «Чего Дмитрия трогаете? Он нормально работает, всегда план выполняет. Ничего плохого никогда не делал. А вот итальянец при всех сказал, что убьёт его. Мы все слышали, и мастер слышал. И когда мы шли на обед, итальянец один на участке остался. А станок был выключен. Я видел, и все видели. А итальянец его включил, чтобы Дмитрия подставить». Итальянца забрали, и что с ним стало, не знаю.
В концлагере кормили нас очень плохо, а работать заставляли много. После концлагеря я весил 46 килограммов.
Когда Красная армия подошла к Румынии, то нас повезли подальше от фронта. Попал я в Германию в семью крестьянина. Помогал им по хозяйству. Плёл корзины. Корзины им очень нравились. Маленькая дочь хозяина ездила кругами на велосипеде и всё повторяла: «Димитро! Таше гууут». А я плакал, и говорил, что у меня дома осталась такая же маленькая дочка. Как они там? Мой старший сын Дмитрий тоже воевал. Я о них ничего не знал, и семья ничего не знала обо мне.
Война для меня закончилась, когда через нас прошли американские войска. В плену я был с 23 мая 1942 года по 3 мая 1945. После освобождения я решил пробираться до какой-нибудь нашей части. Ночевал, где придётся. Один раз меня увидели наши солдаты. Увидели, что я мерзну. Что у меня ничего нет. Тут же рядом проходил немецкий офицер в тёплом кожаном плаще. Солдаты сняли плащ с офицера и отдали мне. В Германии меня советская комендатура призвала в действующую армию, и я служил там до сентября 1945 года.
После демобилизации поехал домой. Ехал со множеством пересадок. Пассажирские поезда тогда почти не ходили.
Плащ у меня уже в России отобрали крючники. Были такие бандиты. Люди цеплялись за вагоны поезда, как только могли. Сидели на крышах, висели гроздьями снаружи. Всем нужно было ехать, все хотели домой. А крючники делали из толстой проволоки крюки длинной в несколько метров. И когда поезд уже трогался, они крюком цепляли за чемодан или сумку. И у человека был выбор или спрыгнуть с поезда и попытаться отнять свой чемодан у крючников, или бросить чемодан и ехать дальше. Так и мой вещмешок с плащом зацепили. Зацепили, и я бросил мой единственный трофей.
Так и приехал домой. Без трофеев, но живой и здоровый. Да и приехал не совсем домой. Дом тоже сгорел во время Сталинградской битвы. Удивительно, что все мы остались живы: и я, и жена, и дочь, и сын. Жена и дочь пережили Сталинградскую битву. Сын воевал удачнее меня. Он был награжден орденом Красной Звезды и медалью «За победу над Германией 1941-1945 гг.»